Я впервые увидел ее пятнадцатого февраля, на следующий день после дня Святого Валентина. По случаю праздника мы собрались университетской компанией — те же самые пять человек, что и раньше — и решили отпраздновать его в таком составе. Точнее, мы не праздновали, а просто сидели дома у Клода и хвастались своими успехами. Пару месяцев назад я начал свою практику, и сделал это последним — до меня все мои друзья уже либо работали в больницах, либо, как и я, решили, что им будет лучше работать на себя. Мое заявление было встречено дружными аплодисментами, после чего все выпили за мое здоровье и напомнили мне, что для полного счастья нужно обзавестись красавицей-женой. Клод жил с дамой, которую звали Эдит (они начали встречаться еще в университете), все остальные уже были женаты, а у меня, как всегда, было много кандидаток в жены, но ни одной более-менее стоящей. После того, как мы выпили еще немного, мне посоветовали приглядываться к своим пациенткам — может, я найду жену среди них? Я часто вспоминал этот случай и удивлялся, как они умудрились что-то мне напророчить.
С утра у меня болела голова. Я позволил себе выпить больше, чем следовало, и злился на себя, а заодно и на окружающих. Честно признаюсь, что больше всего по приходу на работу я желал услышать от секретаря «до часу дня у вас нет пациентов, доктор» и отправиться домой для того, чтобы подремать пару часов. Но подремать мне не удалось — на девять часов секретарь назначила прием какой-то леди по имени Беатрис Фабре. Узнав об этом, я разозлился еще больше — теперь и на Беатрис, из-за которой я весь день буду мучиться похмельем. Но злился я недолго. Всего лишь полчаса. Ровно до того момента, когда ее увидел.
На улице шел мокрый снег и дул холодный ветер — самая ужасная погода, которую только можно вообразить. По этому случаю на мадемуазель Фабре было не только теплое белое пальто, но и пушистый шерстяной платок, который она обмотала вокруг головы. Она остановилась в дверях кабинета и сказала:
— Здравствуйте, доктор.
После чего принялась снимать с головы платок.
— Доброе утро, мадемуазель Фабре, — ответил я. — Позвольте, я возьму ваше пальто.
Беатрис сняла платок и потрепала волосы, глядя в зеркало. Она повернулась ко мне как раз в тот момент, когда я прикоснулся к ее плечам для того, чтобы снять пальто. Я обратил внимание на то, что она очень молода — черты ее лица выглядели мягкими, почти детскими. Она смущенно улыбнулась, осознав, что мы стоим слишком близко друг к другу для незнакомых людей, и рассеянно погладила темно-рыжие волосы. А я посмотрел ей в глаза, зеленые, как у большинства рыжеволосых женщин, и в них было только одно: бесконечная тоска. Взрослая, огромная тоска, которая не шла молодой девушке — ее глаза могли принадлежать, скорее, сорокалетнему человеку.
— Меня зовут Беатрис. — Она протянула мне руку, улыбнулась, и тоска в ее глазах исчезла за веселым озорным огоньком. И я испытал то чувство, которое испытывали миллиарды людей до меня и испытают еще столько же, а то и больше — у меня перехватило дыхание. — Вчера был день Святого Валентина. Вы не забыли подарить своей девушке подарок?
Если для меня в этой жизни и существовало что-то запретное, то это были романы с пациентками. Профессор Аллар, психиатр, у которого я проходил практику, видел, как приходившие к нему на прием дамы смотрят на меня, и поэтому раз за разом повторял мне эту святую истину.
— Ты ведь не хочешь расстаться со своей лицензией, Вивиан? — спрашивал он у меня. — Я уверен, она тебе далась тяжело. Как и всем нам.
Иногда мне казалось, что уж лучше бы Беатрис смотрела на меня так же, как эти пациентки — тогда я хотя бы смог понять, чего она от меня хочет, и, соответственно, понял бы, какой линии поведения следует придерживаться. Но она вообще редко смотрела на меня, а, если это и происходило, то это был взгляд человека, нуждающегося в поддержке. Я и сам удивился тому, сколько всего свалилось на эту девушку за ее короткую жизнь, и не понимал, как она не оказалась у психоаналитика несколькими годами раньше. Беатрис смотрела в потолок, и рассказывала мне о матери, об отце, о братьях и сестрах. Она принесла свой дневник: общения с бумагой ей не хватало, а она продолжала рассказывать. Мы даже не коснулись темы ее снов, хотя до этого я не мог и думать о сеансе психоанализа, который обходит подобное.
— Видите, доктор? Я держусь молодцом! — сказала она мне однажды. — И не плачу. Я плачу только если мне грустно, и только когда я одна. Я никогда не плачу просто так.
Через пару дней после этого разговора — и спустя неделю с того момента, как она впервые пришла в мой кабинет — она совершенно неожиданно разрыдалась во время, казалось бы, не такой уж чтобы печальной истории о девушке с ее работы, и после этого легче стало нам обоим. Я объяснил Беатрис, что в этом нет ничего страшного. Мы не всегда можем как-то охарактеризовать происходящие внутри нас процессы, но это еще не означает, что с нами что-то не так. Совсем наоборот — если люди не плачут, это повод для того, чтобы задуматься.
