— Ты спрашиваешь у меня как у руководителя или как у друга?
— Как у друга-руководителя. Я выпила сто литров абсента, пока жила и работала в Амстердаме, и после нескольких бокалов твердо стояла на ногах и отлично танцевала. Кстати, о танцах. Знакомься. Это Нура. Твой сюрприз. Дорогая, это Вивиан. Я тебе о нем рассказывала.
Разглядывая подошедшую к нашему столику Нуру, я думал о восточных красавицах в паранджах и исполнительницах танца живота, которых видел в период путешествий по Саудовской Аравии. Может, с определением ее родины я и ошибся, но с родом занятий почти стопроцентно угадал — осанку танцовщицы я после десяти лет занятий танцами замечал невооруженным глазом. На Нуре было длинное вечернее платье, перчатки чуть выше локтя и манто, небрежно накинутое на плечи. Она изучала меня темными — под стать своей восточной внешности — глазами и улыбалась. И что-то в ее глазах заставляло меня думать о том, что я оценю сюрприз по достоинству.
— Надеюсь, ты рассказывала только хорошее? — заговорил я.
— Плохое обычно не рассказывают, а демонстрируют. — Колетт поднялась и положила руку Нуре на плечо, приглашая присесть, а потом снова обратилась ко мне: — Нура — моя подруга. Мы вместе работали в Амстердаме.
Я предложил Нуре абсент, и она согласилась. В последний раз я готовил его довольно давно, но руки быстро вспомнили нужный навык.
— Я посмотрел на вас и подумал, что вы родились в Саудовской Аравии.
Нура наблюдала за тем, как плавится сахар.
— Вы почти угадали, — сказала она. — Я родилась в Сирии. Но это было давно. Я росла во Франции, получила образование во Франции… я европейская женщина.
Я поднял глаза и спросил по-французски:
— Так вы, можно сказать, француженка?
Нура кивнула.
— Я жила во Франции до тех пор, пока мне захотелось свободы. Выпьем на брудершафт, доктор?
Было странно пить абсент на брудершафт, а поцелуй наш по продолжительности и откровенности нарушал все правила первого знакомства, но мы сделали вид, что это в порядке вещей. После очередного стакана абсента и беседы на отвлеченные темы я предложил Нуре кофе. Она извиняющимся тоном сказала, что кофе не пьет, так как это вредно для фигуры, а фигура — ее рабочий инструмент (она на самом деле оказалась танцовщицей). Но от опиума она не отказалась. Уже через пять минут мы поочередно грели тонкую трубку над лампой и делали по нескольку затяжек.
— Где ты училась танцевать? — поинтересовался я.
Нура, чуть прищурившись, смотрела на сцену.
— Не поверишь, но меня никто не учил танцам. Просто в какой-то момент — я тогда была очень маленькой — я поняла, что хочу танцевать. Тело будто само подсказало мне. А потом я наблюдала за тем, как танцуют другие, и пыталась повторять это самостоятельно.
— Это похоже на мою историю. С одним отличием — мама за меня решила, что я должен заниматься танцами профессионально. Сначала я ненавидел уроки танцев, потому что мне хотелось играть в футбол. А потом понял, что одно другому не мешает. Правда, футбол со временем себя изжил. У меня никогда не было желания самоутвердиться, особого азарта и удовлетворения от побед я не испытывал. А танец для меня всегда был, прежде всего, творчеством, способом выразить свои чувства.
— О, понимаю! И, пожалуй, соглашусь. — Она коснулась моей руки и улыбнулась. — Приятно найти родственную душу. Хотя, конечно, танцор всегда поймет танцора. Я думаю, что есть два основных способа выразить себя: творчество — танец, в нашем случае — и секс.
Нура подняла голову и посмотрела на меркнущие лампы — в такой час мы избавлялись от лишнего света, оставляя только приятные для души и глаза красноватые лампы, с которыми у большинства посетителей ассоциировалась атмосфера клуба.
— У вас тут так уютно. Колетт много рассказывала мне о вашем клубе. — Она сделала затяжку и протянула мне трубку, но в последний момент снова забрала ее. — А что же во второй половине, о которой не принято говорить вне этого заведения?
— Хочешь посмотреть на вторую половину?
— В следующий раз.
Сегодня комнаты наверху выглядели странно: красные плафоны освещали только одну половину комнаты, а во второй царил сумрак. Скорее всего, это было связано с происходящим во второй половине клуба — Адам не успел рассказать мне, что он придумал на этот раз, а я по причине плохого настроения не поинтересовался. Теперь меня разбирало любопытство, в котором была доля облегчения — в темной половине комнаты находилось, в том числе, и окно, рядом с которым я в прошлый раз увидел Беатрис.
Хотя о Беатрис я думал в последнюю очередь, потому что опиум брал свое, и небольшая коробочка с оставленной в ней иглой еще не опустела. Этого было достаточно для того, чтобы заставить себя забыть об окружающем мире до завтрашнего утра. Я сидел в кресле и наблюдал за танцем Нуры. Она перебрала несколько дисков в проигрывателе и, то ли случайно, то ли намеренно поставив «One Caress», воспользовалась игрой красного света и тени, напомнив мне эротическую богиню с привезенной мной из поездки на Кипр курильницы. Образ довершал повисший в безветренном воздухе опиумный дым.
