Пустота снова сжала ему горло. Ветер утих; густые тучи поспешили спрятать луну, и мрак поглотил улицу, — а то, что было его сердцем, безмолвное и древнее, безжалостное и неумолимое, приблизилось. Игон чувствовал свою беспомощность и ненавидел ее; отвращение к собственному незнанию, к неспособности противиться вызвало в нем тошноту.
Что он мог? Только изучить показания после, укрыться в безупречных логических построениях и фактах, заставить рациональное одержать победу над тем ужасом, который вызывало в нем одно воспоминание о той далекой ночи, — он делал это всю свою жизнь, сможет делать и дальше.
Он вздрогнул, увидев, как завихрения мрака сгустились еще плотнее на противоположной стороне улицы, — всего на один миг… Но Игон знал, что этого достаточно. Один миг, одно слово, одно решение: вот и все, что отделяет порой от того, чтобы присоединиться к этому мрачному маршу.
А он ничего не может сделать. И никогда не сможет, с усталостью признался себе он.
Клок пустоты у его сердца вдруг дрогнул и распустился, скользнул вместе с выдохом наружу, чтобы среди теней прокрасться туда, где было его истинное место. Луна возвращала себе власть, но ее свет не был страшен пустоте, что заняла свое почетное место среди мертвых; зато Игон смог разглядеть, как кто-то высокий, в старом пальто, с желтым шарфом, опутавшим шею, занимает свое место в этих рядах.
А потом снова грянули барабаны, и губы Глухого Уэсли, обагренные кровью, шевельнулись в такт с миллионами других.
I’m just a man, I’m not a hero
Парад был окончен.
