Роман обошел, брезгливо поджав губы, пьяного мужичка, который, видать, решив пропиться до основания, стягивал с себя сапоги, разухабисто вопя:
— Эх, жизнь — копейка, судьба — злодейка! Пропадать так пропадать — лишь бы весело было!
Роман примостился за свободным столом в углу, и тут же к нему подскочил второй слуга, неся любимые клиентом пироги с капустой и церковное вино. Разбойник пренебрежительным жестом отогнал его, отхлебнул из кружки и задумался.
Настроение у него сегодня было какое-то тревожное. Тело покалывало, по нему ползли мурашки. Голова была ясная. Роман знал, что если сейчас расслабиться — то опять придут они, видения. Он всегда ощущал в себе какую-то темную силу. С юношества баловался чернокнижеством. И иногда перед глазами вставали какие-то иные миры. Он готов был поклясться, что уже жил на земле. В памяти всплывали гигантские здания, удивительные храмы незнакомым и таинственным богам. Этот мир действительно существовал. И существовал в нем Роман. Но кем он там был? Кем-то важным. И сильным. И воспоминание об этой его роли отдавались сладостным чувством радости и вместе с тем страхом.
Таким же сладостным ликованием отдавались в нем слова, ставшие навязчивыми — ЧАША ГРААЛЯ! Источник силы, который ищут уже сотни лет по миру разные люди. Предмет, в котором скрыты невероятные силы. Роман чувствовал с ним неведомую, но неразрывную связь. Романа не покидало ощущение, что он когда-то держал ее. И что она опять будет его. В отличие от тысяч других охотников он знает, где ее искать!
Он встряхнулся. Нечего размякать. Хмуро огляделся. Он привык приглядываться и прислушиваться и порой почерпывал из чужих разговоров чтонибудь важное. Неподалеку от него за длинным столом расселось несколько посадских людей — похоже, мастеровые, кузнецы, плотники. Не забывая отпивать из кружек, они вели оживленную беседу.
— Эй, мужики, гонял нас со Степаном воевода в саму Москву дороги камнем мостить. Эка город, скажу я вам. Наш город супротив него как семечка супротив тыквы.
— Эка загнул.
— А чего загнул? Домов там видимо-невидимо, а бояре ихние в каменных хоромах обитают. И церквей множество, каждая не меньше чем на пять колоколов — как зазвонят все, так уши закладывает. А в Кремле тамошнем колокольня, по указу самого царя Бориса отстроенная, так колокол на ней лишь две дюжины человек раскачать могут. Ну а народу-то, народу… Окромя русских — и хранцузы, и турки, и кого только нет. Дрянь народец. В Бога нашего православного не верят. А пьянствуют те же немцы похлеще наших. Да что там — нашим мужикам такое и не снилось. Им даже по государеву указу отдельную слободу выделили, чтобы видом своим, шумом и пьянством простой народ не смущали.
— Да их и тут немало поналезло, — вздохнул мужик, очень похожий на купца. — Совсем торговцам житья от них не стало. Иногда глядишь на них и думаешь — а такие ли это люди, как и мы? А?
— Такие. Руки, ноги, голова есть. Только вот по-человечьи говорят плохо, язык наш коверкают.
— В Москве их даже на военную службу звать начали, — вздохнув, поведал вернувшийся из Москвы мужик.
— Эх, — махнул рукой купец, — лучше бы Медведев нанять — толку поболе было б. Не понимаю, какая от инородца польза — что в купеческом, что в ратном деле? Вон, посмотрите, на рынке сейчас стоят. Безбородые, тощие — срам. Наторговались, послезавтра дальше поедут.
«Так, — отметил про себя Роман. — Послезавтра заморские купцы отбыть решили. Надо бы разузнать, стоит ли ими заняться…» Тут к его столу подошел хромоногий, согнувшийся вопросительным знаком, с длинными волосатыми руками, с крючковатым носом на круглом лице, с жиденькой бороденкой лысоватый мужичок. Это и был Хромой Иосиф — хозяин этого кабака. Личностью он с первого взгляда выглядел ничтожной и ущербной, достойной лишь презрения и жалости, трудно было представить, что он способен на что-то путное. Но на деле Иосиф отличался хитростью и в душе был глубоко порочен.
— Мир тебе, добрый человек, — неожиданно густым и сочным басом произнес Иосиф.
— И тебе, — снисходительно кивнул Роман.
— Пошли ко мне, поворкуем.
— Не надо. Здесь поговорим. Скоты эти перепившиеся все равно ничего не слышат.
— И то верно. Говорят, пощипали курей твоих хорошо. В городе только о том и разговору.
— Пощипали. Засадные стрельцы городовые в деревне ждали, вот и пощипали. Ничего, теперь моя братва умнее станет.
— А откуда стрельцы про вас узнали? Как догадались засаду сделать?
— Хитер губной староста. Кто-то из братвы ему напел.
— И кто это такой? — наигранно бодро осведомился кабатчик, но чувствовалось, что он не на шутку обеспокоен.
— Сие мне неведомо, — зевнув и отхлебнув вина, скучающе произнес Роман. — Кто угодно может змеем этим оказаться. Возможно, и ты, Иосиф.
— Почему это я?
— Да ты же знал, что братва в сельцо собиралась. Помню, Убивец тебе об этом самолично рассказывал:
— Не, не говорил ничего… Ну, кажется, не говорил.
— Говорил, я знаю. Ежели выгода тебе будет или хвост задымится, то ты отца родного продашь. Продашь ведь?
— Да как можно?
