Вернувшись к Витьке, я изложила свои соображения. Он немного подумал и со мной согласился. Мы простились до завтрашнего вечера, и я отправилась домой пешком.
Свернув с проспекта, обратила внимание на машину — она малой скоростью двигалась сзади. Я нырнула в переулок, а когда выбралась на проспект, вновь увидела ту же машину. В другое время я бы вряд ли обратила на нее внимание, не тот я человек, чтобы кто-то тратил на меня время и бензин, но в свете последних событий стоило задуматься.
Решив проверить, действительно моя скромная особа кого-то заинтересовала или мне со страха мерещится, я выбрала очень затейливый маршрут, и вскоре машина потерялась в очередном переулке. Я вроде бы вздохнула с облегчением, но чувство все равно было пакостное. Только я вошла в квартиру, как мне позвонили на мобильный. Звонил Серега Ремезов по кличке Егоза, чем очень удивил. Я не могла припомнить другого такого случая и, разумеется, насторожилась.
— Привет, — сказал он в некотором замешательстве.
— Привет, — ответила я, ожидая, что будет дальше. Дальше стало совсем интересно.
— Ты сейчас где?
— А тебе что? — удивилась я.
— Я.., это.., ну… — Серега парень исключительно подвижный, не в состоянии на одном месте усидеть, за что и получил свое прозвище, но разговаривать он не мастер, любое связное предложение дается ему с трудом, сквозь его «это» и «ну», точно сквозь заросли в джунглях, далеко не каждый способен пробраться, и я заранее загрустила. — Ты это.., приезжай ко мне, — произнес он вполне внятно.
— Куда? — не поняла я, на что он с обидой ответил:
— Домой. Помнишь, где я живу? Ты меня как-то подвозила.
Два предложения подряд — личный Серегин рекорд, однако я так и не поняла, по какой надобности он звонит, и миролюбиво спросила:
— Зачем?
— Чего?
— Приезжать зачем?
— А.., ну.., поговорим. — Я тяжко вздохнула, а он добавил:
— Поговорить я с тобой хочу.
— Ты мне лучше напиши.
— Чего?
— О господи, — не выдержала я. — Какого черта тебе от меня надо?
— Дело такое… — Снова пауза. Я, конечно, не ожидала, что он сможет объясниться, так и вышло. — Ты где, а? Давай я приеду. У меня тачка под окном.
— Я почти что сплю.
— Слушай, я серьезно. Разговор есть.
— Ну, так говори.
— Не могу по телефону.
— Ты и не по телефону не сможешь! — Я опять вздохнула, пытаясь решить, какая муха парня укусила. Любопытство было сильнее здравого смысла, и я предложила:
— Приезжай на Комиссарова, это рядом с моим домом, там есть кафешка, называется «Бабочка». Буду ждать там.
— Ага, — обрадовался Серега и отключился, а я подошла к зеркалу, постояла немного, разглядывая свое отражение, и доверительно сообщила:
— Все точно рехнулись. Может, правда чего затевается?
Я еще немного потопталась возле зеркала и вышла на улицу. Надоевший за последние дни дождь набирал силу, и я припустила к «Бабочке» бегом.
Кафешку так назвали не без умысла: открыто здесь до утра, и заведение облюбовали уличные проститутки. Заходили сюда погреться, а если повезет, то подцепить клиента. Хозяин «Бабочки», дядька шестидесяти пяти лет с редким именем Виссарион, по моему глубокому убеждению, свихнулся на русском классике Чернышевском. Только влиянию этого мыслителя я могу объяснить невероятную тягу Виссариона к падшим женщинам, причем тягу особого свойства: Виссараион их спасал. Они не только грелись у него по ночам, но иногда жили по несколько дней в задних комнатах, где он устроил что-то вроде приюта, сам залечивал их раны (он был когда-то фельдшером) и наставлял на путь истинный. Выглядело это примерно так: Виссарион, прикладывая лед к очередному синяку девицы, со вздохом вопрошал: «Что ж ты со своей жизнью делаешь, курва?»
Девки занимали у него деньги, рассказывали о своих проблемах, прятались от рассвирепевших сутенеров и всякий раз божились завязать завтра и навсегда. Виссарион словам не верил, но денег в долг давал. Иногда устраивал коллективное прочтение выдающихся произведений литературы, повествующих о нелегкой доле «ночных бабочек». Особой популярностью у него пользовалось «Воскресение», но девки больше любили «Даму с камелиями», в основном в пересказе, прослушать пьесу целиком мало кому удавалось из-за скользящего графика работы. Водрузив очки на нос, Виссарион читал произведение выразительно, я бы даже сказала — проникновенно, время от времени взывая к дремлющей аудитории: «Набирайтесь ума, дуры». Дуры перемежали дрему вздохами и жалобно шмыгали носами в особо волнующих местах.
