Что делать с этим сочащимся болотной влагой клином земли, вонзившимся в рыхловатую ткань окраины, толком не знал никто еще со времен основания стольного града. Начинался град как лагерь отбывших срока вольнонаемных и расконвоированных спецпоселенцев поздней Империи, и до его планировки дела никому не было. Во времена, более располагавшие к расцвету градоустроительства, Мокрый Луг местами обнесли декоративной оградой и объявили национальным парком. Теперь это было любимым местом периодического сосредоточения бойскаутов, влюбленных и самоубийц.
К первым двум категориям Гонсало себя самым решительным образом не относил. Что касается последней, то подозрения в своей принадлежности к ней все более овладевали им, по мере того как он углублялся в приветливо уплотняющуюся с каждой минутой белесую, сыроватую мглу.
Во мгле этой с адвокатом, правда, ничего ужасного не приключилось — разве что промочил ноги, форсируя ручеек, в который летняя жара обратила Зимнюю. Да померещилось еще всякое — в тумане… Должно быть со Ржавой Поймы пахнуло тамошней чертовщиной. Да заплутав в зыбком мраке, выбрался он не по центру Птичьих Пустошей, как собирался, а в самом их начале.
Что его, пожалуй, и спасло.
В слабо подсвеченном сумраке унылые, приземистые сооружения, понастроенные бестолковыми отцами-основателями по бывшим пустырям, образовывали лабиринт, в котором просто обязаны были водиться черти и домовые. Поэтому появившийся впереди поганого вида пес с рваным ухом, трусивший во мраке вслед за коренастой, нетвердой в ногах фигурой, вызвал у не чуждого знакомству с классикой Гонсало ассоциации с той тварью, что встретилась как-то на прогулке герру Фаусту. Из книжки Г те…
Неприятно было то, что за этой странной парой ему пришлось следовать почти не отрываясь — и человек и пес словно подрядились вертеться у него под ногами.
Раздражение, которым от этого их занятия постепенно переполнялся Гонсало, даже помешало ему понять сразу, что это не за кем-нибудь, а вслед за Счастливчиком — Тони Пайпером — ведет его чертова псина. Осознание этого факта его добило. И — наредкость не вовремя — лишило способности критически воспринимать все другие факты. А они — эти факты — заслуживали того, чтобы к ним присмотреться.
Заслуживал того, чтобы присмотреться к нему, фургон, припаркованный немного впереди, на косом перекрестке — таком, с которого просматривались навылет пять с половиной улиц, расползающихся подобно ракам, выпущеным из рачевни по всем просторам Птичьих. Фургон был сер, затемнен и явно покинут — то ли навечно, то ли — только на эту ночь, большую или малую…
Правда внутри кузова неказистой на вид машины кипела никому не слышная жизнь: четверо оперативников, не отрываясь, следили за передвижением объекта, двое — старших по чину — обговаривали последние детали предстоящей операции.
— Он где-то здесь… — задумчиво говорил Йозеф. — Точнее — вот он: топает прямо на нас… Пропускаем мимо себя — он нас приведет на место — прямым ходом. Подтягиваемся следом — без лишнего шума, ликвидируем чудаков, забираем Гостя — всех дел на штуку с лимонной корочкой…
— Мне не нравится, что вокруг объекта болтаются еще двое, — Алекс постучал пальцем по дисплею. — Один побольше, а другой…
— А другой — по всему судя, его пес, — оборвал его Йозеф. — Похоже, что придется… А это еще что?!
Покровский потер лоб.
— И все-таки… И все-таки, все воюющие стороны — или, по крайней мере, некоторые из них — готовясь ко всеобщей гибели и уже погибая, позаботились о том, чтобы забросить туда — за грань небытия — свое наследие, сделать свою последнюю ставку… Я имею ввиду сверхглубинные убежища. Видимо, на этот счет у них было соглашение и какие-то общие стандарты: по крайней мере, невозможно отличить эти шахты — в базальте континентальных плит и дна океанов — друг от друга. Какая сторона соорудила тот или иной колодец — полнейшая загадка. Но всегда и всюду железно соблюдалась единая схема: первые десять этажей вниз — уровни кратковременного пребывания всех способных носить оружие, следующие двенадцать — уровни долгосрочного пребывания взрослого гражданского населения, следующая дюжина уровней — убежища генштаба и правительства. Ниже — хранилища документации и памяти суперкомпьютеров — все достигнутое человечеством за века его письменной истории. Ниже, от тридцать шестого уровня, вниз — убежище детей от шести до четырнадцати лет в земном исчислении.
На каждые пять тысяч по четыре взрослых педагога. Ниже, от сорок второго — для самых младших: от нуля до шести. По взрослому педагогу на пять сотен. Они были готовы к этому путешествию за край небытия, эти дети. Заранее обучены и тренированы — система подготовки молодого поколения к войне была куда жестче, чем любая бойскаутская или другая известная раньше система. Едва научившись ходить и говорить, они уже были разбиты на группы и отряды.
Старшие закреплены за отрядами младших.
Строгая иерархия, железная дисциплина, беспрерывные учения.
