Солнечный свет был настоящим. Косым, тонированным и очень реальным. Макс послал ее в свой дом высоко в горах Кенскоффа. Она ждала его возвращения. Ей было страшно.
Ревность. Больше всего остального это была ревность. Макс хотел ее для себя. Непонятно почему, но ей казалось, что она всегда знала это, всегда немного хотела, чтобы это было так. Макс теперь был могуществен. И станет еще могущественнее. Его предательство принесло желанные плоды.
Она держала на коленях некий предмет. Золотой круг, плоский диск чеканного и гравированного золота, тщательно отремонтированный. Крошечные скобы, которые скрепляли половинки вместе, были почти незаметны. Диск выглядел так, словно его никогда не ломали. Она провела по нему пальцем, еще раз и еще, наслаждаясь его твердостью, его ценностью, его могуществом. Свет в слепом обожании танцевал на его поверхности.
Тали-Ниангара стал воспоминанием, руинами в сердце огромных и неизведанных тропических джунглей, Кости его царей давным-давно истлели и обратились в прах в своих саркофагах из слоновой кости. Но символ их могущества был вознесен со Дня моря. Боги ожидали второго рождения.
Анжелина поднесла диск к свету. Она вспомнила историю об Аладдине и его волшебной лампе, о джине, который возникал из глубины сосуда по первому зову, о магии, которую можно было выпустить на свободу простым потиранием медного бока. Теперь магия больше не нужна. Пусть другие верят в волшебство, в древних богов. Со своим золотым кругом, она знала, что может достичь всего этого и много большего.
Анжелина подняла глаза. Часы показывали половину пятого. Макс был на пути домой.
В соборе дурно пахло. Под слоями отвердевшего воска и благовоний витали следы более старого, густого запаха, как гниющая плоть, скрытая под не тронутой разложением кожей какого-нибудь давно умершего святого. Церковь не была древней – самые старые ее части были построены в конце девятнадцатого века, – но она приобрела патину древности. Налет чего-то более древнего, чем ее безразличные иконы, более древнего, чем витражные стекла, более древнего, чем само христианство, налет чего-то первобытного лежал на ее камнях. Высоко в одной из двух башен собора вызванивал одинокий колокол; он звонил по мертвым – ровная, скорбная нота, посылаемая раз за разом в пустое небо.
Внизу уменьшенные фигурки священников и их прислужников торопливо двигались по трансепту, готовя сцену для свершения обрядов. Открытый гроб был уже установлен на козлах и покоился, драпированный гаитянским флагом, среди красных и белых цветов.
Священники вышли в то утро к генералу Валрису, встретив его у ворот собора и окропив святой водой его останки под пение
Дута Хупера похоронили ночью в безsvянной могиле. Джин Хупер погрузили на первый же самолет, который покинул Гаити после отмены комендантского часа. Государственный департамент опубликовал заявление, в котором отрицалась причастность Хупера к американскому заговору против президента Цицерона и осуждалась его казнь. Никто не обратил на это никакого внимания. Сегодняшние похороны должны были стать главным событием, средоточием скорби нации. Или, по крайней мере, провозглашением победы. Комендантский час был отменен, угроза переворота миновала. Как будто.
На высоте двенадцати метров от заставленного стульями нефа Рубен сидел, прижавшись к стене под верхним рядом окон, пестуя мигрень как лекарство от сна. Он находился там с предыдущей ночи, тайком ото всех проведенный внутрь через боковой вход двумя любимыми телохранителями Валриса. Ночь тянулась медленно, наполненная мелкими, бессмысленными звуками пустой церкви и чуть слышным шепотом его собственного дыхания. Его единственным товарищем был маленький красный огонек, горевший на алтаре. С рассветом и он погас.
Наверное, он мог бы убежать, но какой в этом был бы смысл? И куда ем убежать? Если его не будет здесь в полдень, чтобы застрелить президента Цицерона, Смит приведет свою чудовищную машину в действие. Рубен ни на мгновение не усомнился в его способности выполнить свою угрозу.
