Рубену не понадобилось много времени, чтобы сообразить, чего добивались Смит и Беллегард. Они подставили его вместе с Хупером для доказательства существования заговора ЦРУ против Цицерона. Присутствие Хупера в стране было чисто случайным, но его ссора с Валрисом сыграла им на руку. Сегодня Рубен убьет президента. Через считанные минуты после этого его обнаружат и схватят, мертвого или живого, вероятнее всего мертвого.
Будет установлена его связь с убийством Валриса, обнародован тот факт, что он работал в АНКД. Пресса всего мира узнает о раскрытии американского заговора. Без сомнения, будут найдены другие заговорщики. Найдены и арестованы. И расстреляны. Через несколько дней Смит и Беллегард будут наблюдать, как власть падает в их подставленные руки, словно тяжелый, спелый плод манго с дерева.
Рубен уже собрал и проверил свое оружие, полуавтоматическую снайперскую винтовку PSG1 Н & К. Убийство должно было выглядеть тщательно спланированным и хорошо подготовленным. PSG1 имела съемный ствол и регулируемый приклад, была снабжена телескопическим прицелом 6 х 42 фирмы «Хенсольдт Вецлер», регулировавшимся на дальность от 100 до 600 метров, и устанавливалась на хорошо сбалансированной треноге, прикрепленной к передней части. Тот факт, что он никогда не стрелял из такого оружия, что он ни в каком смысле не мог считаться подготовленным убийцей, не имел, разумеется, ни малейшего значения. Он не должен промахнуться. Смит подробно рассказал ему о последствиях такого шага. И о его бессмысленности. Колодец был упомянут для чисто психологического эффекта – они с той же легкостью могли пристрелить Давиту.
Рубен посмотрел на часы. Похороны должны были начаться через пятнадцать минут. Уже начали появляться первые гости. Важные персоны, разумеется, прибудут позже, президент – последним из всех. Рубен закрыл глаза от резкой боли в голове, потом опять поудобнее привалился спиной к стене.
Когда время придет, он будет скрыт высоким каменным балконом, одним из нескольких, которые протянулись здесь, наверху, на всю длину. Его позиция находилась почти над самой серединой нефа, позволяя ему держать под прицелом весь алтарь, у подножия ступеней к которому был помещен гроб с телом. В ходе церемонии президент возложит цветы на гроб и поднимается на кафедру, чтобы зачитать обращение к собравшимся и к прессе. Это и будет знаком, по которому Рубен нажмет на спусковой крючок.
Собор понемногу заполнялся. Зажгли свечи, по проходам поплыл запах благовоний, луч света проник внутрь через окно западного трансепта, упав почти с театральной точностью на ложе живых цветов, умиравших вокруг мертвого генерала.
Первыми прибывала всякая мелочь: государственные служащие, местные торговцы, представители неуклонно таявшей иностранной общины Гаити, друзья семьи. За ними появились близкие родственники, некоторые из них плакали, другие хранили странное молчание. И наконец настала очередь людей значительных. Сначала тех, кто рангом пониже: директор Национального банка, президент торговой палаты Гаити, начальник полиции, ректор Гаитянского университета, несколько судей, адвокаты, редакторы газет.
И вот
В процессии возникла пауза. Люди рассаживались по местам. Рубен почувствовал, что на лбу у него выступил пот. Его мутило. Мутило от боли и от ожидания. Он не был убийцей, но независимо от того, выстрелит он или нет, он сегодня станет причиной чьей-то смерти. Ему хотелось встать и закричать, но это было бы лишь сигналом к смерти Давиты.
Вошел епископ Порт-о-Пренса. Голос объявил о прибытии президента. Собрание поднялось на ноги с шарканьем и приглушенными покашливаниями. Президент медленно прошел по центральному проходу, сопровождаемый по бокам гвардейцами в парадных мундирах. Он был в черном и повязал на рукав черную бархатную ленту. Рубен напряженно всматривался в него сквозь ажурную каменную решетку, стараясь хорошенько разглядеть человека, которого он должен был убить.
Позади Цицерона, в парадном мундире, говорившем о солидном повышении в звании, шел Макс Беллегард. Рядом с ним шла не его жена и не его мать, а его сестра Анжелина, одетая во все черное, в трауре, как в тот день, когда Рубен впервые увидел ее.
Колокол остановился как-то сразу, словно замороженный. Мягко, нежно эхо его последней ноты, дрожа, растаяло в редком воздухе. На улицах все движение было остановлено с восьми часов. Тишина упала на столицу, как хищная птица с небес, зловещая, тяжелокрылая.
Внутри собора тонко зазвенел крошечный колокольчик, чистый и резкий на фоне сдавленных всхлипываний. Не все пришли сюда просто посмотреть или выразить почтение. Священники в траурных облачениях начали заупокойную мессу, их лица, увенчанные клубами благовоний, были сама торжественность и печаль.
