Счастье, восторг. Обычно она спешила ему навстречу, даже если была на втором этаже, и встречала его поцелуем.
(Что они при этом говорили? Уже забылось.)
А сейчас ее сердце прыгает, как старый потертый теннисный мяч, отбитый мимоходом. Полная тишина в доме.
Вдова застыла на месте. Не парализована, но онемела, отяжелела. Похожа на манекен, потерявший нижние конечности и готовый вот-вот рухнуть.
Она услышала голос Уайти, но это (конечно) не он, а какой-то незнакомец, говорящий с ней спокойно и презрительно.
Одна из медсестер, отвечавшая за телеметрию. Рода?
Она была к ним так добра. Так заботлива. Принесла Джессалин одеяло, когда та вся продрогла в холодной палате.
Когда Уайти будут выписывать, они принесут подарок Роде. Другим сестрам (возможно) тоже, но ей что-то особенное.
При этом нельзя было не видеть, как Рода умеет дистанцироваться: от пациента, от семьи. Жутковатая мысль: сколько пациентов страдало и умирало у нее на глазах, сколько жен в отчаянии вцеплялись в безвольную руку мужей, сколько (взрослых) детей в ужасе молча смотрели на уходящего отца. Слова тут бессильны, они так же пусты, как мыльные пузыри.
Когда Беверли однажды спросила Роду, сможет ли их отец снова сесть за руль через несколько месяцев, медсестра после некоторого замешательства ответила с привычной лучезарной улыбкой:
– Да. Конечно сможет.
– Папа отличный водитель. Он… – она говорила громко, чтобы отец мог ее услышать, – он учил маму и всех детей. Да, мама?
– Не говори! Уайти был отличным инструктором.
Пустые разговоры. Пустые надежды.
А что заполняет пустоту? Белый тополиный пух. Хватаемся друг за друга, чтобы нас не засосало в бездну.
Увидев любимую медсестру возле больницы на автостоянке, Джессалин крикнула ей вслед: «Хелло!» – и помахала рукой. Рода помахала в ответ, хотя (до Джесс это дошло не сразу) наверняка не поняла, с кем имеет дело.
Когда Уайти умер, ее рядом не оказалось.
Уайти умер, и они забыли про любимую медсестру.
Больше мыслей о подарках не возникало. Все разом оборвалось, как будто морской берег накрыла убойная волна и все смела на своем пути.
И вот в пустом доме, освещенная зимним солнцем, Джессалин-лунатик вдруг с сожалением вспоминает медсестру, которая была с ними так мила… как ее звали?
Больничные бдения. А впереди их ждала осада, о чем они даже не догадывались.
Она их умоляла: «Не надо, не надо», хотя понимала – так они воспринимают скорбь в ее официальных проявлениях. И их позицию придется уважить. Бесконечные телефонные звонки, мейлы и эсэмэски, связанные с проведением памятного дня в декабре. Это было похоже на пыльную бурю, и она старалась не дышать из страха задохнуться.
Джона Эрла Маккларена… Уайти… будет публично провожать духовой оркестр. Вдова не станет маршировать вместе со всеми, но и протестовать против церемониала она не вправе – Уайти (наверняка) это оценил бы, не зря же он многократно участвовал в подобных церемониях в честь ушедших друзей, товарищей, родственников. Публично маршировал. Выражал скорбь. На то он и Уайти.
Искренним можно быть и на публике. Нет ничего плохого (бранила она себя) в том, чтобы скорбеть публично.
Старшие дети – Том, Беверли и Лорен – пойдут впереди вместе с оркестром.
Родне, разбросанной по Новой Англии и Среднему Западу, старым и новым друзьям покойного, его партнерам по покеру, школьным и университетским друзьям, коллегам и соперникам по бизнесу, управляющим благотворительными организациями, куда он отправлял пожертвования, – всем нашлось что сказать о незабвенном Уайти Маккларене, и все это они произносили с кафедры великолепной, с витражными окнами, старой епископальной церкви Святого Иоанна, предоставленной семье по такому торжественному случаю.
Ничего не говорила только вдова. Она сидела в первом ряду и при желании (если бы обернулась) увидела бы все пятьсот мест в часовне, заполненные теми, кто пришел почтить ее супруга.
На органе исполнялись любимые песни Уайти: «Боевой гимн республики», «О, Шенандоа», «Если бы у меня был молот», «В дуновении ветра», «Звуки тишины».
Всю эту долгую церемонию, а также последовавший за ней торжественный прием и ужин, организованный старыми друзьями покойного, вдова просидела словно забальзамированная. Хочешь не хочешь, а от участия в ритуальном застолье не откажешься. Никто так не наслаждался едой и питьем, как Уайти Маккларен.
