— Адвокат, ведет дела Мэтра. С супругой Стеллой… вот уж серая мышь! Перепуганная, не в своей тарелке. Не ее компания, даже жалко девочку. А Наташа-Барби, — Иван понизил голос до восторженного шепота, — каждое утро занимается йогой на снегу… без ничего, представляешь? Почти без ничего! — Иван хлопнул себя по груди. — Сложена… ммм… богиня! — Иван чмокнул кончики пальцев. — Сидит в лотосе, глаза закрыты, тело коричневое от загара, так и блестит на солнце. Или стоит на одной ноге! Тут пару дней солнце было. Я как увидел, охренел, поверишь? Схватил камеру и… А Димка тюфяк, ни рыба ни мясо. Бедная девка. Работает в младшей группе в детском садике, представляешь? Характер ангельский. Повезло детишкам! — Иван захихикал. — Мэтр слюни пускает… смотрит на нее, аж расплывается весь. Давай, Федя, за женщин!
— Как допинг? — спросил Федор.
— Один черт! Допинг, не допинг… Что мы без них! Нет ничего красивее женского тела, Федя, это я тебе как профи. Взять хотя бы Наташу-Барби… я тут задумал новую серию, кодовое название «Статика» или «Паноптикум»… потом додумаю. Женщины и Маска, и чтобы непонятно, кто живой, а кто гипсовый, представляешь? Неподвижные, в странных позах, раскрашенные… Наташа-Барби вообще сидит на снегу. Помнишь стеклянных кукол, Федя? Как мы щелкнули этого изувера, а?[1]
— Помню.
— Поехали! — Иван поднял стакан. — За женщин!
…Они пили за жизнь, за встречу, за Мэтра, снова за журналиста и снова за женщин. Одной бутылкой не обошлось, и Иван достал из загашника другую.
Угомонились около трех. Иван пошел провожать Федора, и они долго пытались вспомнить, где его комната. Потом Иван сообразил, что они квартируют вместе, что Лиза принесла постельное белье, сложила на стуле и наказала постелить гостю на диване.
…Вырвал Федора из еще хрупкого сна жуткий придушенный вопль. Он рывком сел, прислушиваясь. Вопль повторился, доносился он словно из подвала. Федор толкнул в плечо Ивана. Тот сонно забормотал:
— Что? Что, Федя? Утро?
— Кто-то кричит, — шепотом сказал Федор. — Слышишь?
Вопль повторился на какой-то особенно высокой ноте, резко оборвавшись.
— Это петух, сволочь, орет, — пробормотал Иван. — Я тоже как услышал, чуть не офигел! Вурдалак, а не петух… где-то в поселке, далеко… спи!
Федор вернулся на свой диван. Петух проорал еще раз, потом ему ответили другие. Они надсадно орали, хрипло, вразнобой — Федор представил себе петушиный хор — с десяток красно-зелено-синих петухов с открытыми клювами, с жесткими когтистыми лапами, хлопающих крыльями, вопящих на весь мир, приветствуя рассвет и солнце. И запевалу, того, кто заорал первым — самого красного, громадного, как… феникс! Он невольно взглянул на окно — за окном была ночь. Не приветствуя, подумал Федор, а предвещая. Предвещая день и солнце…
На верху головы есть лотос,
светящийся
собственным светом. С него струится
прохладный нектар, исцеляющий
все болезни.
Тот, кто считал его лепестки,
говорит, что их тысяча.
Нектар этот — жизненная сила.
…Иван растолкал Федора около восьми.
— Иван… что случилось? — спросонья спросил Федор.
Вчера они хорошо пообщались. Иван многословно рассказывал о творческих задумках, поминутно убеждая Федора, что он единственный человек, который его понимает. Федор устал до чертиков, но послать Ивана после подобных откровений, смахивающих на шантаж, и пойти спать, постеснялся. Шантаж лестью — страшная штука! А потом проснулись петухи…
— Вставай! А то пропустишь шоу! Давай, Федя, одевайся!
В коридоре он сунул Федору первый попавшийся тулуп с вешалки и потащил во двор. Привел к веранде за домом, прилепленной к мастерской. Тут уже торчали Артур и дядя Паша. Дядя Паша делал вид, что чистит дорожку. Артур любовался восходящим солнцем.
— Смотри, Федя! Только ради этого стоило сюда ехать!
На лице его было написано упоение и восторг, руки сжимали фотокамеру. На деревянном полу заснеженной веранды на циновке сидела в позе лотоса Наташа-Барби в белом купальнике. Глаза ее были закрыты. Безмятежное лицо, узел волос на макушке. Загорелая, неподвижная, как статуэтка, в первых белых лучах ледяного солнца.
— Это же охренеть! Ну? Это же… совершенство!
— Да, сильно, — сказал Федор. — Удивительно, что она не мерзнет.
— Йогам все равно. Ты думаешь, Мэтр торчит в мастерской просто так? Нет, Федя, не просто так. Необыкновенная девушка! Красотка! Повезло Диму, а ведь дурак-дураком.
Они стояли перед верандой, во все глаза уставившись на девушку. Иван клацал камерой. Федор испытывал чувство некой сюрреальности — полуобнаженная девушка и снег казались порождением чьей-то изощренной и странной фантазии.
— Как, по-твоему, Федя, йога — это мировоззрение или физкультура? — спросил Иван шепотом.
Федор не ответил…
* * *
— Садись, Федор. Как устроился?
