Плетеное сиденье стула резало нещадно, электрическая печка обогревала Джиллиан лишь с одной стороны. Она пыталась отвлечься, подумать о чем-нибудь другом. Что она вообще здесь делает? Маттиас, если когда-нибудь увидит картину, устроит ей грандиозную сцену. Разумеется, Маттиас ее узнает, что бы там Хуберт ни говорил. И нипочем не поверит, что она не спала с художником. Прошлое Джиллиан ему хорошо известно, за десять лет после училища она испробовала все, чего душа пожелает. Могла переспать с мужчиной только из симпатии к его образу жизни. Или из любопытства: каково это – изменить постоянному другу? Маттиас часто расспрашивал ее о тех временах, а она ничего не скрывала. «Зато теперь ты моя!» – эти слова Джиллиан часто от него слышала, и пусть сама формулировка ей не нравилась, но зато придавала уверенности в себе. И незачем ей было гулять на стороне. А случись такое, да Маттиас узнал бы, – все разом бы рухнуло, это уж точно. Она сама не понимала, отчего ее так тянет к Хуберту. Одевается он как попало, да и вообще, кажется, не заботится о своей внешности. Немногословный, в общении даже мрачноватый – с таким всегда можно нарваться на бесцеремонность или грубость. Когда-то давно она завела короткий роман с художником, это был сущий кошмар. Но теперь, может, она искала как раз того, кто способен вселить в нее неуверенность? Надеялась, что именно так она сумеет расшевелиться? Да, она хотела понять и почувствовать самоё себя. Звучит как цитата из сборника жизненных советов. Порой они с Маттиасом хохотали над подобными советами в глянцевых журналах, в том числе и над перечнем способов сохранить свежесть в давно сложившихся отношениях, что не мешало ему увозить ее на праздники в какой-нибудь горный спа-отель, где их ублажали массажами, ваннами и роскошной едой. После чего они спали друг с другом, как будто и это входило в программу пребывания. А ведь Джиллиан давно уже испытывала удовлетворение не столько от секса с Маттиасом, сколько от того факта, что в их отношениях секс имеет место. Как доказательство того, что все у них в порядке и так будет всегда.
Запищал таймер. Поза, в которой Джиллиан сидела, словно заменяла ей защитную одежду, но стоило только подняться, как к ней вернулось ощущение собственной наготы. Тем не менее она подошла к Хуберту, который все так и держал в руке угольный карандаш, и встала рядом. Хуберт отступил на шаг, чтобы рассмотреть эскиз или скорее чтобы не оказаться в непосредственной близости от Джиллиан. С той минуты, как она разделась догола, Хуберт вообще вел себя весьма отстраненно. Повернувшись к Хуберту, стоя спиной к мольберту, она попыталась изобразить на лице то самое растерянное выражение, что запечатлел рисунок углем.
– Неужели у меня действительно такой взгляд? – Джиллиан очень хотела произнести эти слова уверенно и с улыбкой, но не получилось.
Хуберт пошел к двери, снял с крючка на вешалке легкое кимоно и протянул ей:
– А то я буду виноват, что ты простудилась.
Джиллиан разглядывала рисунок. Точнее, черновой набросок, в котором уже угадывалось портретное сходство, хотя вопрос о сходстве сейчас почему-то утратил для нее значение.
– Ты доволен? – обратилась она к Хуберту.
Тот отрицательно покачал головой:
– По моему ощущению, здесь тебя нет. Ну, чуточку стыдливости в самом начале, а потом ты попросту отсутствовала.
– Но что от меня требуется? Я ведь впервые на такое решилась.
– Требуется твое присутствие, – объяснил Хуберт. – Ты должна быть здесь, иначе между нами ничего не произойдет.
Джиллиан язвительно рассмеялась в ответ.
– Раздевайся, – скомандовал Хуберт. – Ноги врозь, упираешься в пол. Чувствуешь пол? Чувствуешь свой вес?
Джиллиан припомнились упражнения, которые они выполняли на первом курсе в училище, она и тогда не очень понимала, что имеется в виду под присутствием.
– О чем ты думаешь?
– О театральном училище.
– А как себя чувствуешь?
– Не знаю. Устала.
– Садись.
Пришлось ей, усевшись на холодном полу, согнуть под прямым углом ноги, опереться локтями о колени, одной рукой взяться за запястье другой руки. Волей-неволей в памяти возникла скульптура Майоля – женская фигура в точно такой же позе. Хуберт выставил время на таймере, принялся рисовать. Время от времени он издавал тяжелый вздох, а то и швырял в ярости карандаш. Ничего не получается! Пиликанье таймера, по глотку пива, новая поза. Чем дальше, тем молчаливее становился Хуберт. Не раз он срывал и швырял на пол лист бумаги, едва успев сделать несколько штрихов. Джиллиан устала, ее тело свело, все болит. В следующий перерыв она начала было делать гимнастику на растяжку, но Хуберт уже снова завел часы:
– Так, разделась!
Джиллиан распахнула кимоно. Он, зайдя сзади, это кимоно с нее чуть ли не сорвал.
– Легла!
Она улеглась ничком на пол, голову положила на скрещенные руки. Почувствовала, как все ее тело покрывается гусиной кожей.
– Мне надо в туалет.
– Не сейчас. Руки вдоль туловища!
Скула заныла от соприкосновения с холодным полом. Хуберт стоял вплотную к ней, виднелись только его ноги.
– Переворачивайся на спину.
