Ночь тебя найдет полностью

Он залпом опрокидывает виски и мягко ставит на стол стакан. Это уловка, чтобы на записи ничего не было слышно. Как будто он ничего не нарушил. Как будто и не пил виски на службе.

– Это был ваш способ меня унизить? – Шарп ухмыляется. – Предложив стакан с Чарли Брауном?

Я стою и думаю, что готова пренебречь законами физики. У меня возникает сильное желание его ударить. Я подхожу ближе, сжимаю кулак.

– Чарли Браун был славным парнем, – говорю я. – Симпатичным неудачником. А вы любите побеждать и умеете ненавидеть.

– И к какой команде вы присоединитесь, Рыжая бестия? Победителей или проигравших?

По выражению лица я вижу, что Шарп заметил мой кулак. Он встает, идет к выходу, на ходу открывая дверь c москитной сеткой, ведущую к двум бороздам подъездной аллеи. Сегодня он не настроен заламывать мне руки за спину.

– Встречаемся в доме Соломонов в половине одиннадцатого, – говорит Шарп. – Адрес я пришлю сообщением. Мне хотелось бы получить… ваше заключение.

Слова легко слетают с его губ, как будто он приглашает меня на ужин. Как будто моя ладонь не сжата в кулак. Как будто нет ничего странного в том, что он выбрал ночную прогулку на место преступления вместо того, чтобы осмотреть его при свете дня.

Я медленно мотаю головой.

– И все-таки вы придете, – говорит он, излучая изрядную самоуверенность. – Мы ведь оба понимаем, дело не во мне и не в вас. Главное – найти Лиззи.

Я там, куда Шарп меня пригласил, только на полтора часа раньше. Ставлю ногу на первую металлическую перекладину, идущую вдоль ветхой ограды дома Соломонов. Я не так уж много вешу. Подъем будет несложным.

Сигнализации нет, сказал Шарп. Нет и света. Только тусклый отблеск уличного фонаря да мерцание за шторами второго этажа соседнего дома.

Дуб, раскинувшийся, словно цирковой шатер, служит мне прекрасным укрытием. Я проехала мимо двух знаков, предупреждающих, что соседский надзор охраняет этот квартал семь дней в неделю. Эти знаки и, кстати, копы беспокоят меня куда меньше, чем соседи, решившие взглянуть на небо, где собирается ураган. Техасцы одержимы страхом перед ночными торнадо, которые сметают спящие дома, будто фишки с доски в «Монополии».

Ураган – движущаяся красная точка на метеорологическом радаре моих часов. Я установила таймер, который завибрирует у меня на запястье через сорок пять минут, и планирую убраться отсюда до того, как явится либо ураган, либо Шарп.

Я на заборе, пытаюсь сориентироваться. Луна еще висит над горизонтом. Сквозь густую листву я различаю острые крыши трех фронтонов и сердитые голоса, но не могу разобрать слов. Голоса принадлежат двум копам и четверым подросткам перед особняком, отрицающим, что от них пахнет марихуаной, – я заметила их, когда парковалась в нескольких домах отсюда.

Пока в доме Соломонов относительно тихо, но впереди долгая ночь. Меня воспитывали в вере, что три часа ночи – дьявольский час, когда зло наиболее активно вершит черные дела, а страдающие бессонницей просыпаются, сами не ведая отчего, пока Бридж не поведала мне, что это нелепая выдумка из фильма «Шесть демонов Эмили Роуз».

Я ненадолго закрываю глаза и прислушиваюсь – мне нравится звук наверху, который доносит ветер. Таинственные голоса. Так мама объясняла шелест деревьев перед бурей. Или псифиризм, если вы ученый.

Как обычно, в голове слишком много болтовни.

Таймер включится через сорок три минуты.

Потянувшись, я хватаюсь за толстую дубовую ветку, нависающую над забором. В большинстве своем деревья, по которым мне случалось забираться по ночам, чтобы смотреть на звезды, были лестницами. Проще спуститься по этому слоновьему дубу, чем спрыгнуть с высоты двенадцати футов, приземлившись на лодыжку, которая все еще болит спустя двадцать лет после несчастного случая.

Я подтягиваюсь, наполовину ползком, наполовину скользя вдоль ветки, пока передо мной не открывается вид на особняк – бледно-розовый свадебный торт в несколько уровней, который в сумерках кажется серым и мрачным. Качнувшись, я принимаю сидячее положение, крепко сжимая ветку над головой. Замысловатые завитки, вдохновившие Буббу Ганза на хэштег «пряничнаядевочка», почти не видны. Теперь я могу различить силуэты пяти фронтонов. Крыльцо, окружающее первый этаж. Железные перила «вдовьей площадки»[20] на третьем. Восточная башенка напоминает бумажную трубочку, которую дизайнер свадебных тортов ради пущего эффекта украсил глазурью.

Башенка, возможно, тоже пустышка, которую архитектор придумал для красоты. Она служит фоном для половины фотографий в прессе, которые я видела, вдохновляя авторов заголовков от Остина до Нью-Йорка. Кто похитил техасскую Рапунцель? Золушка и глухарь.