Звезда родео, бывший любовником Никки четыре месяца, восемь лет назад утонул в озере Тексома в возрасте двадцати семи лет. В тот день Челнок рыбачил на высокой гладкой скале, прозванной Аламо мятежными рыбаками, которые используют ее как ориентир в удаленной части озера, известной безжалостным течением, способным утянуть под воду любого.
На закате патрульный катер обнаружил вещи Челнока. Лодка пропала. Осталась лишь пирамида из двенадцати жестянок «Шайнера», девять из которых были пусты; бумажник с четырьмя стодолларовыми купюрами; холодильник с двумя полосатыми окунями, пытающимися дышать в малом количестве воды, и деревянный крестик на серебряной цепочке, который он вырезал сам. Мать сразу же опознала крестик. Она сказала, что сын, слава богу, надевал его на выступление, но всегда,
– Говорят, он пьяным нырнул со скалы и его сожрал сом весом в сто футов. – Шарп с каменным лицом смотрит на меня через кухонный стол. – Вижу, ты мне не веришь. Мой дядя Оуэн нырял в этом озере. И дважды видел сома размером больше, чем он сам. Мы многого не знаем о том, что творится в водах озера. Девяносто три тысячи акров. Как твое небо.
– Я ничего не собираюсь опровергать. Просто забавно, что ты веришь в историю про сома.
– А с ним… с Челноком никого не было?
– Никто не признается.
– И что потом?
Шарп пожимает плечами:
– Озеро не вернуло тело. Такое случается. Официальная причина смерти – утопление по неосторожности. Потому что он сам полез купаться. И даже снял крест. – Лицо Шарпа по-прежнему невозмутимо.
– А если он сбежал? И где-то скрывается?
– Тогда он намного умнее, чем я о нем думал.
– А если это самоубийство?
А если карма, даже если мое предположение означает, что я ошибалась насчет Лиззи?
– Он был не из таких.
– Не думаю, что, когда дойдет до самоубийства, люди сильно отличаются.
– Поверь мне. Есть такие, которые убьют кого хочешь, но себя – никогда.
В его глазах мелькают воспоминания, фильм, снятый специально для него одного. Взгляд, который он обычно строго контролирует, выдает человека, который видел слишком многое. Слишком многое совершил. Час спустя его взгляд все еще тревожит меня.
В пятидесяти ярдах передо мной ветки на крыше палатки мелькают, словно скелеты в ритуальной пляске. Зрелище завораживает.
Ребенком я находила умиротворение, сидя на этом месте и размышляя о том, что мир находится в постоянном движении. Шелест листьев на ветру, взрыв и рябь в луже, куда я бросила камень, ерзанье моей задницы на горячем склоне, хаос пузырьков в стакане кока-колы.
Сегодня ночью кружение и качание ветвей не успокаивают. Не важно, что внутри палатки нет живых, что я это проверила, как и замок на калитке, прежде чем расстелить одеяло на кочках.
Меня тревожит лассо в пикапе Шарпа. Новая мысль не дает покоя. Что, если Шарп сам расквитался за Лиззи Соломон? Последовал за Челноком к озеру, украл лассо из его пикапа, огненным кольцом затянул у него на шее и затащил в техасскую глиняную бездну размером в две тысячи акров, где никто его не найдет? Или то был яростный танец воды и мускулов, интимный и близкий, пока голова Челнока не ушла под воду?
Неужели я наблюдаю гибель Челнока в водяных брызгах, которые вижу? И это немой фильм, который крутят в глазах Шарпа?
Я сжимаю рукоятку маминого пистолета, который лежит на простыне в розовый горошек. Я не выпускаю его из рук с тех пор, как легла. Больше всего меня успокаивает, что я понимаю простую физику этого оружия – максимальная разрушительная энергия при минимуме отдачи.
Впрочем, это мне не поможет, если последователи Буббы Ганза разобьют вооруженный лагерь у меня на пороге. Для большинства из них носить с собой пистолет – все равно что носить кошелек. Техасская культура ношения оружия связана с историей, борьбой за выживание, техасским мифом. С тех времен, когда апачи, исполняя свой завораживающий танец в прериях, выпускали в захватчиков не менее двадцати стрел, прежде чем те успевали перезарядить свой однозарядный револьвер. С тех самых пор, когда выживание зависело от того, насколько хорошо ты владеешь лассо, вроде того, что в пикапе Шарпа.
Мне хочется верить, что лассо принадлежит ему, а не Челноку, что он использует веревку, чтобы тащить норовистого теленка или методично обматывать столбики забора на закате, в своего рода ковбойской медитации. Хочется верить, что люди развиваются в правильном направлении и количество насилия в нашей ДНК медленно уменьшается. Что теперь мы больше похожи на лассо – не такое кровавое и более гуманное приспособление, чем его предшественник, нож для поджилок, – лезвие в форме полумесяца на конце шеста, которым перерезали связки на задних ногах коровы, чтобы ее обездвижить.
