Я бросаю взгляд на часы. Всего 4:46. По дороге я не заметила Шарпа у себя на хвосте. На лужайке ни души. Все страшнее думать об этих людях, как о солдатах-невидимках, ждущих приказа.
Я падаю на мамину кровать. Отстегиваю кобуру. Кладу пистолет на тумбочку, чтобы легко дотянуться.
Только немного прикорну.
Если верить моей матери, мертвецы не ложатся рядом с тобой при дневном свете.
Я снова вижу сон. Надо мной чистая, незагрязненная Вселенная. Луна, подстриженный желтый ноготь на ноге.
Марс и Венера, крошечные бриллианты, ровно там, где должны быть.
Число двенадцать.
Неумолчный
Классический сон о Синей лошади, говорящий, что еще есть время, чтобы спасти Майка. В других снах мои руки испачканы кровью из его раздавленной груди. В последнем я спасаю Майка, но не себя. Цоканье копыт приближается, становится громче, оно уже совсем близко. Будущее еще можно схватить за гриву. Я изо всех сил пытаюсь отдернуть завесу, вернуться в мир, который могу изменить.
Я резко просыпаюсь, ничего не соображая. Кромешная тьма.
Луч фонарика в окне танцует на покрывале. Кто-то колотит в стекло.
Я накрываю голову подушкой, как будто мне снова десять, пока в комнате не воцаряется тишина. На коленях подползаю к подоконнику и кладу ладонь на охлажденное кондиционером оконное стекло. Неужели я выпала из одного сна в другой?
Тени в комнате обретают очертания, нарисованные угольным карандашом чьей-то невидимой рукой. Кровать, комод, стул, лампа, ручка шкафа. Я сую руку в карман и колю себя Лиззиной заколкой.
Замираю на пороге, прислушиваясь. Жду. Слышу скрип и понимаю, откуда он идет. Окно в ванной. Я забыла его закрыть.
Их двое. Шепчутся. Спотыкаются. Явно не знакомы с планом помещения. Налетают на недоупакованные коробки. Еще один глухой удар. Что-то тяжелое катится по полу.
Они не привидения. И это не сон. Пальцы, крепко сжимающие холодный металл, твердят мне об этом.
Заворачиваю за угол, в гостиную. Жалюзи пропускают достаточно лунного света, чтобы разглядеть хрустальный шар на полу у входной двери. Любимая вещь моей матери, к которой она никому не разрешала прикасаться.
– Вивви! – раздается крик сзади, пронзительный и тонкий.
Я резко оборачиваюсь и направляю пистолет на две хрупкие фигурки. Два лица, неразличимые в темноте.
Я колеблюсь. Лиззи и девушка с браслетом?
Эмм со своим двойником?
Одна из фигур шагает вперед, попадая в полоску света.
– Жуа? – Имя срывается с моих губ, словно скрип тормозов.
– Господи, да опусти ты пистолет. Почему ты просто не открыла нам окно в спальне? Ты не слышала стука? А я уже вообразила, что ты мертва. Что какой-нибудь фанат Буббы забрался внутрь и напал на тебя.
Я не опускаю пистолет.
– Почему ты просто не постучалась в дверь?
– Думаю, Бубба Ганз устроил за мной слежку.
Мои глаза скользят по ее спутнице. Она, случаем, не видение? Жуа знает, что она здесь?
– Знакомься, это моя сестра, – говорит Жуа.
– Элис, – нервно произносит девочка.
Я включаю свет.
На меня смотрят глаза Никки Соломон.
Невыносимая, ослепляющая головная боль почти швыряет меня на колени. Картинки крутятся яростно и стремительно, темные и светлые, сладкие и тревожные.
Тающее мороженое, крошечная бритая головка, рождественский подарок, собачий нос, окровавленный бант, башня со сломанным дверным замком.
Жуа что-то говорит, но я не слушаю.
Наливает «Доктора Пеппера» в мой стакан с Чудо-женщиной, пузырьки углекислого газа шипят и поднимаются вверх, словно мы что-то празднуем.
– Как ты? – с беспокойством спрашивает девочка.
Произнеся эти слова, она вытаскивает нож из моей головы. Прижимает свой холодный голос к моему мозгу, останавливая кровь.
Картинки исчезают. Я снова здесь и сейчас.
– Дай мне минуту, – выдыхаю я. – Ты первая девушка, которая пришла ко мне… живая.
Жуа все еще что-то тараторит, расхаживая по моей крошечной кухне. Девочка нервно постукивает ногтями по стакану, и каждый стук отдается болью в черепе.
– Ты вообще меня слушаешь?
Жуа, в своем репертуаре, смотрит на меня так, словно хочет влепить пощечину.
