Круг паркетного пола завален следами пребывания вандалов – пивными жестянками, обертками от конфет, пометом грызунов, парой мужских спортивных трусов, наполовину спущенным оранжевым пляжным мячом, книгой в мягкой обложке с вырванными страницами.
Свет фонарика пробивается вверх. Выше, еще выше. Еще больше окон. Винтовая лестница без площадок поднимается на высоту третьего этажа – головокружительный крутой склон резного металла. Очевидно, лестницу достроили намного позже того, как возвели особняк, однако неясно, с какой целью. С тех пор как Соломоны съехали, поколения подростков рисковали жизнью на каждом из этажей, перегибаясь через перила и расписывая выпуклые стены историями своих мимолетных любовей.
Для трехлетней девочки, решившей забраться наверх, это была опасная игровая комната.
Элис пинает мусор, расчищая пространство. Стоит посереди комнаты, задрав вверх голову.
– Я этого не помню. – Она готова расплакаться. – Совсем не помню.
Жуа прижимает ее к себе.
– Это все я виновата, – шепчет она. – Ты моя сестра, остальное не важно.
Башня, пустой фасад. Никакой романтики, учащенного сердцебиения, никаких ответов. Изогнутая лестница, поднимающаяся из центра. Даже моих познаний в физике не хватает, чтобы понять, как устроено это сооружение. Я нажимаю большим пальцем в кармане на острый край Лиззиной заколки для волос.
Провожу пальцами по истертым нитям ее фенечки. Проверяю пистолет.
Небо меняется. Луна, как желтая жижа, растекается по полу.
– Ты помнишь русалку, вырезанную на лестнице рядом с парадной дверью? – спрашиваю я.
Она мотает головой.
– Может быть, кто-то водил тебя на «вдовью площадку», откуда открывается потрясающий вид на небо? На звезды? На фейерверки четвертого июля?
– Не надо с ней так, – говорит Жуа.
Внезапно Элис тянется к моей руке.
– Что у тебя на запястье? – Ее голосок срывается. – Это ведь мой браслетик? Это же папа сделал мне его на день рождения? Это же он сказал тогда, что красный цвет… на удачу? А я маленький красный цветочек?
– Наш папа? – восклицает Жуа. – Твой и мой?
– Не знаю. – Элис запинается. – Я не вижу его лица.
Мне хочется попросить ее показать родинку в форме сердечка на плече, но что-то меня удерживает. Может быть, глаза Жуа – она еще не готова смириться с мыслью, что ее сестра отмечена физическим доказательством. Шрам-полумесяц на сгибе большого пальца горит, напоминая мне, что и я тоже отмечена.
Снаружи я аккуратно опускаю сетку, забивая ее в раму рукояткой перочинного ножа.
Жуа и Элис не терпится уйти, но я слышу треск полицейской рации за воротами. Я настаиваю, что надо убрать все следы нашего посещения.
Последней я спрыгиваю на бетонную площадку в переулке.
– Кто там? – Элис указывает рукой.
Примерно в сотне ярдов от нас в полутьме маячит мужская фигура. Мотыльки, ночные спутники луны, гибнут в своем безумии, летя на уличный фонарь над его головой, обманутые искусственным светом. В их древней ДНК, как и в нашей, заложено стремление к блеску, к ложному компасу.
– Говорила же, Бубба Ганз установил за мной слежку, – бормочет Жуа, оглядываясь через плечо.
Мужчина не двигается с места, даже когда мы переходим на бег, даже когда сворачиваем за угол, увеличивая скорость, и еще три раза сворачиваем.
Я не говорю Жуа, что мельком разглядела его лицо.
Не говорю ей, что нельзя заметить профессионала, если он сам этого не захочет.
А Шарп хочет, чтобы я знала.
Элис забралась на заднее сиденье джипа и положила руку на консоль ладонью кверху. Я сижу за рулем вполоборота и завязываю выцветшую фенечку у нее на запястье. Она взмолилась, чтобы я отдала ей браслет, после того как я рассказала ей, как он ко мне попал и что отец – ее возможный отец – хранил его все эти годы. Я сказала ей, что Маркус Соломон дежурит в пустой комнате дочери и отказывается продавать особняк в надежде, что когда-нибудь она вернется.
Жуа на пассажирском сиденье глядит прямо перед собой, не желая смотреть, как я завязываю узелок, словно это простое действие важнее, чем кажется. Я велела ей смотреть в зеркало заднего вида, хотя и не тешу себя иллюзией, что мы оторвемся от Шарпа.
Жуа вбивает в мой навигатор адрес своей квартиры, не зная, как доехать туда из этой части города. Я предлагаю ей заплатить за проживание в отеле, чтобы они могли спокойно поспать. Мой дом сейчас не самое безопасное место.
– Я снимаю квартирку в закрытом жилом комплексе, – говорит она. – Я трачу на нее почти все деньги, которые платит мне Бубба Ганз, половину уж точно. Приходится защищать себя от его чокнутых ненавистников. Его предыдущая помощница переезжала трижды.
Спустя десять минут я торможу рядом с одним из самых привилегированных старинных зданий в Форт-Уэрте. Смотрю сквозь высокую резную изгородь с медными флеронами. Венецианские арки утопают в зелени дубов. Знаменитый телевизионный шеф-повар и легенда джаза выбрали этот дом своим пристанищем. Бывший президент арендует верхний этаж для гостей. Ходят слухи, что миллиардер – владелец ранчо навещает здесь свою балерину.
Жуа кивает на мужчину в будке охранника:
– Бывший «Зеленый берет».
