В первый момент Надя не поняла, что ей сказали — на языке вертелась заготовленная фраза, что все — чушь и Толюню она любила как родного, только не спала, а козла этого мафиозного знать не знает. Надя так и осталась сидеть с открытым ртом, не издав ни звука, чем воспользовались давешние туалетные сопроводители, запихнув рот таблетку и дав запить.
— Где? — только и смогла пробормотать.
— Рядом с работой, номера никто не заметил, да и по марке у нас неясность. Следов торможения нет, водитель не остановился — убийство почти наверняка.
— За что?
— За вас, милая девушка, я полагаю, больше поводов нет.
— Но…, — тут Надя выдала заготовленную фразу и вырубилась — то ли от нервного напряжения, то ли таблетка подействовала.
Последовавшие до посадки в самолет события Надя помнила смутно, наверно сказывались таблетки, какими ее пользовали сопровождавшие повсюду лица. Отец давно где-то затерялся, а в КГБ, узнав, что бабка была еврейкой, предложили немедленно исчезнуть в Израиль, а потом в любую страну по выбору. Надежду Петровну Тимофееву снабдили документами на имя Елены Пинхасовны Блюминой, что было на четверть правдой, и дипломом хирургической сестры с опытом работы в Бурденко, что получило немедленное и безоговорочное признание в Израиле и в «Рамбаме».
— Чемоданы кто укладывал?
— А что, плохо уложены? — Катерина изобразила искреннее недоумение.
Девица из службы безопасности запнулась и внимательно на нее посмотрела. Катерина демонстративно оглядела свои потрепанные чемоданы. Девица принялась демонстративно листать катеринин паспорт.
— Скажите, пожалуйста, кто укладывал ваш багаж?
Так-то оно лучше, подумала Катерина.
— Я. (Черта с два я укладывала, муж у меня на что?)
— Скажите, пожалуйста, вам кто-либо передавал какие-либо предметы?
— Нет. (Как же, как же, полчемодана всякой дрянью забита!)
— У вас есть российское гражданство?
— Нет. (Не твое собачье дело, по какому паспорту я московскую таможню буду проходить.)
— Приятного полета, — девица добралась в катеринином паспорте до полудюжины въездных-выездных отметок.
— Спасибо, — Катерина двинулась к стойке регистрации Эль-Аль.
Она с отвращением оглядела очереди в кассы дьюти-фри и пошла разыскивать кресло подальше и потише. Где там — в августе потише только в багажном подбрюшье самолета, но никак не в Бен Гурионе. Хорошо, что Мишку дома оставила, подумала Катерина, только его здесь не хватало. Просто не захотелось везти его в Москву, не захотелось и все тут! Да и Артему надо бы отдохнуть, а то еще год без отпуска пропахал бы, а так с Мишкой пару недель посидит, не будет дышать нефтезаводной дрянью. И в Москве спокойнее будет — Мишка только Михал Давыдыча боится, а с остальными что хочет делает, а из ее родителей, и не видевших его почти что, и вовсе веревки совьет.
В «Боинге» ей досталось место у прохода рядом с мужиком с огромным кольцом на мизинце и его женой у окна. Несмотря на присутствие жены, мужик пялился совершенно непристойно, и Катерина отвернулась в сторону. Но передышки хватило ровно до следующей порции пассажиров — через проход на нее залыбилась еще более отвратительная харя, и пришлось просто закрыть глаза и притвориться спящей. Спать не хотелось совершенно — хватило четырех предутренних часов, и в голову полезли разные дурацкие, неподходящие к обстановке мысли. Девку хочу, подумала Катерина, походить бы несколько месяцев с пузом — не лупились бы эти жлобы.
А все-таки усталость взяла свое, и Катерина проспала почти до самой Москвы, пока Московский Военный Округ не надавил на уши тройным кольцом ПВО. Судорожно сглатывая, Катерина, наконец, призналась себе, что она не хочет в Москву, что она боится этого города, этой страны, они ей чужие, несмотря на почти тридцать лет жизни. Школа, институт, бульвары, метро, дом, родители — ничто не могло ни на сантиметр придвинуть поближе отторгнутую навсегда действительность. Она боялась этой встречи с Россией, чужой, в общем-то, страной, всегда бывшей ей чужой, холодной, колючей, неласковой, вытесненной из повседневной жизни уже почти семь лет, временным (или постоянным?) местом прописки родителей, воспоминанием детства, не всегда приятным, но всегда детства, с налетом тайн и надежд.
Она боялась этой встречи, повторения былых страхов, страхов молодости, она совсем не хотела, чтобы Мишка почувствовал ее беззащитность, растерянность, незнание действительности. Франция, Англия — это другое, везде одни и те же правила, России неписанные, странные в этой азиатской стране, с завидным постоянством ею отторгаемые, такие естественные в любом другом месте, но только не здесь.
