— Ну, мне пора, — Катерина решительно встала, поблагодарив судьбу за вовремя прерванный разговор, — счастливой поездки.
— Пока, может свидимся еще когда, — Танька схватила Махмуда за руку. — Ну что, Махмудик, готово?!
— Готово. Бойдем, сядешь, скажешь, если что не так. Нэт, лучше тут сыды.
Оглянувшись, Катерина увидела, как Махмуд махнул кому-то рукой, и с проезжей части через переход прямо на середину бульвара вскарабкался миниван-мицубиши. Бабки гомонливо запротестовали.
— Дэвушка, ынвалыд, хадыт не может, ныкто бомоч не хочэт, адын Балэстын бомогает, совест нэ у кого нэт. — Махмуд, как и положено, сам перешел в наступление.
Еще двое, одетых в ту же униформу, что и Махмуд, откатив дверцу минивана вытаскивали новое инвалидное кресло. Тут же появилась милиция, только в какой-то другой, новой форме, и потребовала у обитателей минивана документы. Танька, заметив, что Катерина еще не совсем исчезла из вида, принялась делать отчаянные жесты. «Ну, уж нет, — сказала себе Катерина, — только милиции мне не хватает для полного счастья», — она махнула Таньке в ответ и пошла дальше по бульвару.
Какой-то сюр, подумала Катерина: через двадцать лет палестинцы отыскивают заморочную дурочку, чтобы везти ее в Израиль лечиться, оплачивают билет, лечение, пребывание — не бывает. Так не бывает! Или они хотят получить с этого какие-то политические дивиденды? Раструбить всему свету — смотрите, мол, какие мы гуманисты, а не террористы совсем. Но почему именно русская девка, а не из какой-нибудь Рамаллы или Шхема, или Шуафата, например, или Джебалии? Катерина догуляла до Сретенского бульвара, вышла на Чистые Пруды, но так и не решила головоломку. Она спустилась в метро, чтобы ехать к себе на Ленинский, но вдруг, замешкавшись, чуть не наткнулась на клетчатую рубашку. Ту самую клетчатую униформу арабских хлопцев из минивана. Глупости, подумала Катерина, совпадение, но неприятный осадок остался. Она вышла из вагона на «Ленинском проспекте», направляясь домой, в тот самый сталинский дом, где бывший магазин «Спартак», как боковым зрением снова заметила клетчатую рубашку.
Катерина испугалась, то есть по-настоящему испугалась. Она выбралась на поверхность через дальний выход и шла по направлению к дому, отчаянно размышляя, что предпринять.
— Слежка? — спрашивала она себя саму.
— Но зачем? — не могла она ответить на поставленный вопрос.
— Или показалось? — следовало с одной стороны.
— Но столько одинаковых рубашек — это слишком! — отвечали с другой.
— Эксперимент? — спросили с одной стороны.
— Эксперимент! — ответили с другой.
Переход от бывшего магазина «Диета» к бывшему магазину «Спартак» занял целую вечность. Назойливо продавали какие-то газеты, назойливо совали какие-то листовки и брошюрки, назойливо просили милостыню. Катерина, превозмогая себя, (уж лучше поверху, никогда больше через этот переход) добралась до той стороны Ленинского, быстренько, перескакивая через ступеньку, выпрыгнула наружу и спряталась над лестницей за двумя телефонными будками.
Клетчатая рубашка, озираясь, выплыла на поверхность.
На счастье Катерины прямо напротив будок остановился частник, высаживая пассажиров, и она, не дожидаясь расчетов, влетела в «жигуль» с левой стороны, не обращая внимание на шарахнувшийся в сторону троллейбус.
— Большая Ордынка! Пожалуйста! — взмолилась Катерина, и водитель сорвался с места, как ошпаренный — одного опытного взгляда в зеркало ему хватило, чтобы понять, что пахнет хорошим заработком.
— Госпожа Фридман, вы хоть знаете, что сейчас творится в Москве, да и вообще в России? — спросил служащий посольства, выслушавший ее историю, надо отдать ему должное, не перебивая.
— Что творится?
— Да черт знает, что творится, рубль упал вдвое, стоял-стоял год почти, а сегодня упал. Вы хоть можете себе представить, что значит, когда, скажем, было у вас в кармане сто рублей, вы на них месяц жить собираетесь, а их вдруг половина осталась, и что вам еще две недели делать — не представляете, и никто не представляет. Целая страна не представляет, да еще такая, как Россия.
— Могу, — Катерина могла хорошо себе представить, как шекель падает за ночь не на десять процентов, как бывало, а на целых пятьдесят, и им нечем платить за квартиру, или еще того хуже, нечем возвращать за нее ссуду.
— А я думаю — не можете, — молодой человек в желтом попугаистом клетчатом галстуке поднялся с кресла, — идемте.
Он завел Катерину в небольшой холл и включил телевизор. На экране толпа осаждала запертую дверь какого-то банка. Картинка сменилась на другую, аналогичную, потом еще раз, и еще раз. Катерина поняла, что действительно в Москве происходит что-то странное.
— Ну а мне-то как быть? — спросила она упрямо.
— А никак — поезжайте домой и не волнуйтесь так, скорее всего, это вам показалось.
— Ничего себе, показалось! Я что, из психбольницы сбежала? — закаленная израильской действительностью Катерина не собиралась сдаваться. — Я хочу говорить с офицером безопасности посольства. Если вы не понимаете, то может, он меня поймет.
