Но везло мне, глупому, честное слово! Удивительно даже. Оказалось, что эти втулки, в общем, не очень важная деталь. И намертво крепятся винтом, так что не соскочат из-за бракованных отверстий…
Когда понял я это, — сел тут же на ящик и почувствовал, что двинуться не могу. Размяк, расклеился…
А потом вернулся к себе в цех и начал, загодя станки налаживать. И на второй день раньше пришел, и на третий. Проняло меня, как говорится… Теперь накрепко запомнил, что любая деталька будет проверяться в жизни.
Конечно, это не значит, что я уже таким сознательным стал. Черта с два, — сначала просто боялся, как боятся учителя, который к доске вызовет… И не месяцы, а годы должны были пройти, чтобы начал я понимать кой-чего.
Вот, знаете, у нас нередко судят о людях только по их поступкам. Hу там — норму выполняет, взносы аккуратно платит, сидит на всех собраниях, — значит передовой и сознательный. А ведь главное-то не здесь. Главное — почему он так поступает?
Через год мою фотографию на Доску почета вывесили. И бригада моя славится, премиальные получаем всякий месяц. Но сознание-то мое человеческое далеко еще отставало от моих дел, — и обманывались во мне, и сам я обманывался. Думал — раз хвалят, значит — хорош…
Ну, а на самом-то деле… Впрочем, сейчас поймете, как было на самом деле.
Эта самая тетя Соня, что втулки испортила, через год уволилась. На ее место прислали новенькую.
В то время вербовали рабочих по деревням, — и вот появилась в моей бригаде деревенская девчонка, щеки яблочками. Шурой звали… Неопытная совсем, не то что на станки — на трамваи удивлялась.
И какая-то… хорошая такая, чистенькая, крепенькая. Даже смотреть на нее радостно. Знаете, будто она только что в снежки поиграла, раскраснелась и еще глаза от солнца щурит…
Я ее поставил работать за свой знаменитый «Болей». Думаю — сил у нее хватит, девка живая, оправится. А зато получать будет побольше, может, ей в деревню надо деньги отправлять…
Танцует Шура за этим «Болеем» — руки мелькают, юбочка по ногам хлещет, — быстро, быстро… И, знаете, даже как будто красиво это получается…
Я ей, незаметно, заказы даю полегче, повыгодней. Не почему-либо, вы не подумайте, — просто так. Хотелось что-нибудь, приятное сделать.
И вдруг возле «Болея» однажды остановился Валька. Уже не помню, ко мне ли он пришел, или просто мимоходом, но только увидел он Шуру — и мичманку на затылок сдвинул.
— Простите, барышня, вы на рояле не играете?
Шура, конечно, не подозревает ничего, смеется. Она вообще разговорчивая была… Слово за слово, Валька ей все свои готовые фразы выложил. Ей это в диковинку, интересно. Короче говоря, вечером гуляли мы уже втроем.
А дальше… Нет, вы зря киваете. Дескать, раз втроем, то здесь-то и началась ссора… Нет.
Хуже было. Едва начались эти разговорчики, а потом — выпивки всякие, обнимания в парадных, исчезла прежняя Шура. То есть, не исчезла, а просто я иначе стал на нее смотреть. Уже какая там свежесть, какая чистота, — нет и в помине. Вижу обычную девку, точно такую же, с какими на улице знакомился. Только одета она похуже, губы красить не умеет, выговор у нее псковской — «чиво» да «куды»…
И уже совершенно спокойно мог я теперь подойти к ней, облапить прямо у станка. Ругался, не стесняясь. А потом надоела она мне, совсем перестал обращать внимание.
Валька продолжал таскать ее на какие-то вечеринки, запирался с ней в кладовой. Мне было все равно. Во-первых, потому что я в свою работу втянулся, а во-вторых, потому что были у меня другие девчонки, не хуже.
Через полгода и забыл я, как она выглядела раньше. Кричал:
— Опять, раззява, лерку забила!..
Она тоже отругивалась, могла и по батюшке пустить. Сделалась к тому времени похожей на тех девчонок, что толкутся по вечерам на углах, — голубой беретик, хромовые сапожки с отвернутыми голенищами, юбка выше колен.
Встречал я ее иногда на танцах: крутилась со знакомыми ребятами, всех знала по именам.
А к осени стала почему-то рассеянная, тихая. За станком двигалась медленно, словно засыпала на ходу.
Я ее не жалел. Странно: вот видел, как она изменилась; понимал, что в этой перемене виноват и сам, но почему-то стыда не чувствовал, и ни капельки не жалел. Даже, наоборот, какая-то злость во мне поднималась. «Ведь другие, — думаю, — не портятся, вон сколько порядочных девчат на заводе… А если Шурка не смогла удержаться, скурвилась, так ей и надо… Поделом».
И еще больше грубил ей. А она теперь не отвечала, только под моим взглядом старалась быстрей шевелиться, — заискивала, что ли…
Как-то мы работали в ночную смену. Станки были налажены точно, делать мне нечего. Я прилег на ящик со стружкой и задремал.
И вдруг — крики на весь цех, визги… Разом смолкли станки, словно так выключили. Вскочил я, вижу — тащат Шурку на руках, и все лицо у нее в крови…
У револьверных станков есть опасное место, позади шпинделя. Там вертится не-огражденный металлический пруток, из которого точат детали. Шура нечаянно наклонилась к прутку, намотались ее волосы — и содрало их с головы вместе с кожей.
