Конный отряд подбирал на улицах истощенных, умирающих людей и отправлял в госпиталь. Иногда это были уже трупы. Сами ребята едва держались в седлах, от слабости засыпали в пути. Ждали первых фруктов, как манны небесной — утолить голод урюком, черешней, чем-нибудь. Завидовали коням. Те паслись на буйной майской траве, что особенно уродилось в том году. По утрам лошадей выгоняли на травный завтрак на поляны, скверы, к берегу Чаули и Анхора. Занаряжали бойцов косить траву для конюшни...
А над городом плыл колокольный звон. Никогда, кажется, не было столько молебствий, как в том, восемнадцатом, году. Вроде их специально припасли святоши к трудному для Советов времени. На паперти Привокзальной церкви целыми днями толпились старушки. Не тушили свечей в Сергиевской и Госпитальной церквах. Гудел басовитой медью военный собор. Как заупокойную мессу, разносили свой звон колокольни. Поминания. Бесконечные поминания и все о мучениках в полковничьих и генеральских погонах, павших за веру. Царя не называли ни громко, ни шепотом, но имели его в виду. Вечером вся бывшая знать города шла в церкви, соблюдая траур. Черное — в одежде и душе.
Здесь, в церкви, и рождались слухи о скором возвращении Николая на престол. Того, кто сомневался, проклинали. На голову большевиков призывались все беды, их винили во всем и, прежде всего, в отсутствии хлеба. Будто бы припрятали зерно или того хуже — сожгли. Засветло в соборе появлялись «бывшие». Их узнавали по дерзко торчащим генеральским усам, по холеной бородке, по манере держаться. Кто не узнавал, тому показывали кивком головы: его превосходительство... Его высокоблагородие... У генерал-губернатора дочь крестил. Ну, как же не помните. Собственный завод. Отняли? Но вернут. Всё вернут. Плакать будут и вернут... Кровавыми слезами.
Говорили, что произойдет это скоро.
В Георгиевской церкви, маленькой и уютной, что стояла против дворца великого князя, собирались только «бывшие». Питали друг друга новостями. Ташкент был отрезан от России Дутовской бандой, но они получали от кого-то сведения о событиях на Украине, на Дальнем Востоке. Всё слухи. «В Питере хлеба нет...». «Дутов готовит наступление на Ташкент». «У эмира бухарского сто тысяч войск, которые готовы начать поход против большевиков». Но больше всего говорили об англичанах: «Англичане придут. Англичане должны придти», хотя британские войска находились в это время только в Мурманске. В субботу в церкви появлялась жена князя Николая Константиновича. Но ее сторонились. Помнили, что сам князь в февральские дни, одетый в красную рубаху, шел в колонне демонстрантов. Не доверяли этому княжескому дому, считали крамольным. А вот полковника Белова, опекуна князя и негласного цензора, принимали здесь радушно. Он многое знал и умел преподнести со значением, не называя источник информации. Только закатывал таинственно и многозначительно глаза — дескать, уже если говорю, значит, надо верить. Это он принес весть о восстании Чехословацкого корпуса на Волге. «Скоро, господа, — поднимал глаза к расписному потолку и пылающей свечами люстре полковник. — Уже скоро...».
Никто в городе еще не знал о существовании тайной белогвардейской организации. Она хорошо конспирировалась. Но по тому, как оживились «бывшие» при появлении в Ташкенте Роджера Тредуэлла, можно было догадаться — силы контрреволюции сплачиваются. Вначале генеральный консул соблюдал осторожность. В собственной резиденции принимал лишь особо доверенных лиц или встречался с ними в частных домах. Вел себя тихо и скромно. Однако заговорщики торопились и торопили Тредуэлла. Вернее, он торопил их обещаниями, а «бывшие» откликнулись разительно смелыми планами. Давили на него инициативой. В бумагах Тредуэлла, в его донесениях за рубеж появилось зашифрованное обозначение «ТВО».
Позже ребята нашего отряда обнаружили листовки, расклеенные на стенах. Они начинались словами: «Близок час!» и заканчивались тремя непонятными буквами: «ТВО». Гадали, что это значит. В отряде думали, думали у начальника охраны города, в ЦИКе и Совнаркоме. Предлагались различные варианты расшифровки. Но будь они даже правильными, ничего не давали для выяснения тайны. Понятно было лишь одно — действует контрреволюционная организация.
Маслов снова намекнул на дом чиновника. Его не послушали. Не похож был чиновник Звягин на главу подпольной организации. Не таким представлялся начальнику охраны города заговорщик. Не чиновник, во всяком случае.
Бывшие военные подняли голову. Кадеты, не стесняясь, ходили по Соборке в своих мундирах, только без погон. Козыряли друг другу. Орали песни. Прежде между гимназистами и кадетами была вражда. Дрались. Кастетами, кортиками. Стрелялись из-за девчонок. Теперь вдруг помирились. Вместе гуляли, вместе срывали красные флаги с домов, нападали на красногвардейцев с малиновыми повязками на рукавах. Напьется какой-нибудь молокосос в офицерской фуражке, заломленной набекрень, и орет: «Мы вам покажем свободу!»