Однажды налетели на конный отряд, вернее, на разъезд человек в десять. Хотели разоружить. Карагандян задал им такого жару, что кадеты кинулись врассыпную. Нескольких взяли все же. Посадили. Потом мамаши обивали пороги начальника охраны города, умоляли простить их неразумных деток. А эти детки спустя полгода, нажравшись самогона, расстреливали из браунингов наших комиссаров во втором полку. Расстреливали в спину. Боялись глядеть в глаза.
Он появился в городе никем не примеченный уже на закате, когда пыльный Чимкентский тракт утонул в летних сумерках и почти затих. Обоз, крытый на цыганский манер войлоком и циновками, месяц шедший из Семиречья, с берегов Иссык-Куля, добрался до караван-сарая на углу Московской и Ниязбекской улиц и стал на ночевку. Из войлочного шатра выпрыгнул человек в полувоенной одежде, какую носили семиреченские казаки, отряхнул въевшуюся в шаровары и фуражку пыль, отер платком еще молодое, но задубленное летним солнцем и степным ветром лицо, чисто выбритое, и тем не похожее на лица остальных путников — все они месяц не трогали усов и бород, обросли, как отшельники. Подошел к хозяину брички, распрягавшему грязных и потных лошадей, протянул деньги. Без слов. Это были золотые пятерки. Десять штук. Глаза семиреченца жадно заиграли, он стиснул в ладони монеты, кивнул благодарно.
— Как уговорились, — шепнул он пассажиру. — Скажу, в случае чего, ехали от самого Пржевальска...
Бритый пожал легко локоть семиреченца и зашагал к воротам. Их уже затворил владелец караван-сарая, скуластый, на один глаз косой татарин — такое тревожное время, что лучше пораньше повесить замки на всех входах и выходах. Он пропустил человека и подивился тому, что он в ночь идет один в город, лучше бы переждал до утра. Так и сказал бритому:
— Худо на улицах... Страшно.
Человек не ответил. Натянул картуз на лоб, к глазам, так, что они укрылись под козырьком, переступил брошенную на порог для упора, сбитую копытами и колесами, жердь. Свернул влево, на Ниязбекскую. И в ней растаял.
Шаги его, правда, были слышны, но недолго. Где-то у переулка, неожиданно открывшегося за невысоким домом, они смолкли. Бритый остановился.
— Честь имею, — прозвучал из темноты знакомый голос. Чуть хрипловатый и гнусавый. — Если не ошибаюсь...
Из переулка вышли двое и преградили дорогу бритому. Он не попятился, не вскрикнул от неожиданности. Ждал.
Голос с хрипотцой пояснил:
— Вы удивительно точны, сэр. Удивительно... Прошу. — Незнакомец подтолкнул своего спутника, представил бритому: — Поручик. Не утруждайте себя. Поручик свободно объясняется по-английски.
Бритый не выразил никакого желания вступить в разговор. Кивнул беззвучно и сделал шаг в переулок.
— Не сюда, сэр.
Показал на своего спутника, который уже направился вниз по Ниязбекской. Бритый пошел следом.
У Обсерваторской их настиг топот копыт. Сзади на рыси ехал конный отряд. Ехал по обычному маршруту.
Трое прижались к забору. Секунду прислушивались. Потом метнулись в узкую Обсерваторскую улицу, сдавленную с обеих сторон глиняными дувалами, наполненную ароматом цветущих майских садов.
— Переждем здесь, — предложил голос с хрипотцой. — В любом случае эта встреча не принесет нам удовольствия...
Человек, покинувший весенним вечером караван-сарай на углу Ниязбекской улицы, долго, в течение всей своей жизни, умалчивал об этом случае. Даже намек на него вызывал недовольство. Он сердился. В своем же кругу, в дружеском кругу, среди близких, упоминание о майском путешествии вызывало на его лице загадочную, а подчас и насмешливую улыбку. Нет, он не утверждал, что путешествие такое было совершено, но друзья могли догадаться. Твердо человек этот называл лишь одну дату — 14 августа. В своей книге «Миссия в Ташкент», которую он написал уже в Лондоне и там же издал в 1946 году, несколько раз повторяется четырнадцатое августа. Дате этой предшествует подробное описание пути из Индии в Туркестан, пути, который проделали в тот и последующие годы многие английские офицеры. А вот последний отрезок — до Ташкента обрисован по чужой схеме. Вернее, он никак не обрисован. Детали упущены. И понятно. Не 14 августа прибыл он в далекий южный город, а раньше, много раньше. И при иных обстоятельствах, упоминать которые разведчику не следует. Не стоит ставить официальную политику своей страны в уязвимое положение. Все, мол, было так, как сказано в нотах министерства иностранных дел, и документах, получивших международную огласку. Однако есть и другие документы, хранящиеся в архивных папках. В них упоминается весенний вечер 1918 года, когда из караван-сарая на углу Ниязбекской и Московской вышел человек в полувоенной-полукрестьянской одежде, уплатив десять золотых семиреченскому казаку только за то, что он подвез его от придорожного селения по Чимкентскому тракту до Ташкента. Не от Пржевальска, откуда добрая тысяча верст, а от ближнего кишлака, верст за двадцать всего.