...Отряд в двести человек разбили на три группы и разными дорогами бросили наперерез Рахманкулу, банда которого вела караван. Всю ночь торопились кони — то рысью, то напористым шагом, а то и наметом. Дважды останавливались, чтобы дать передышку лошадям и попасти чуток на уже поблекшей к осени траве и попоить у ледяных предгорных ручьев. В темноте наткнулись на отару, что шла к селению. Пастух показал дорогу, которой мог вывести караван Рахманкул, но банду он не видел. Слышал про курбаши — грабит где-то недалеко в кишлаках. Сюда, в эти глухие места, не заходил со своими джигитами.
Отряд снова поскакал в сторону гор. Было тихо и сонно вокруг. Казалось, никто никогда не нарушал спокойствия этих мест, и война, и революция пронеслись мимо, не потревожив мирных кишлаков. Сомнение вкралось в души ребят — той ли дорогой скачут, не ошиблись ли.
Под Ташкентом басмачи появились летом. Верстах в ста, а то и ближе. Приезжие рассказывали о налетах на кишлаки. Но разбой тогда был не новостью, и к слухам отнеслись без особой настороженности. Следовало, конечно, принять меры, навести порядок в Ангренской долине, да все силы заняты на Каспийском и Оренбургском фронтах. Из железнодорожных мастерских ушли бить белых почти все кадровые рабочие. Кого пошлешь в Аблык? Призвали к борьбе актив кишлаков. А винтовок дали с десяток. Рахманкул в два счета расправился с этим активом. Обосновался в Аблыке, Пенгазе, Ашаве. Вместе с другим бандитом Ашурматом оседлал перевалы и через них связывался с ферганскими басмачами. Оттуда шло оружие и деньги. Лишь осенью, когда оба курбаши распоясались настолько, что стали грозить Ташкенту, в Аблык был послан первый рабочий отряд. Из Аблыка банду выгнали, но наступать дальше, в сторону гор, сил не было. У обоих курбаши до пятисот джигитов, пулеметы, английские карабины, патронов без счета, а рабочий отряд держался, как говорится, на голом энтузиазме. Мог только обороняться, за пределы кишлаков не выходил.
В конце лета, перед тем, как в Ташкенте раскрыли контрреволюционный заговор, Ашурмат и Рахманкул стали подступать к пригородам, совершали небольшими шайками налеты на ближайшие кишлаки. Так, в один из последних августовских дней Рахманкул напал на караван с рисом. Золотой караван, как называли его тогда...
...Рассвело. Степь предстала перед ребятами голая и тихая. Насколько хватало глаз — травы. Ни единой живой души. Будто вымер край. В стороне зеленел кишлак, тоже удивительно тихий, будто не было в нем людей. Утро, пора выгонять скот, идти в поле, а народ спит, вроде.
После ночного марша решили дать коням отдых, да и самим подкрепиться. Свернули влево. Минут десять двигались пыльной, хорошо накатанной арбами дорогой. Наконец, услышали лай собак. Заторопились. Что-то заставило спешить. Но прежде, чем въехать в кишлак, послали разведку из двух милиционеров. Те проскакали до крайних домов, повертелись у дувалов, с кем-то переговорили и вернулись.
— Басмачей нет.
Строем двинулись по кишлачной улице, тенистой от раскидистых карагачей, напоенной еще не растаявшей ночной прохладой. Остановились в центре, у чайханы. И здесь — тишина. На дверях замок. Айван[15] прибран, даже паласы сняты, только желтеют одни циновки.
Ребята спешились, напоили коней в арыке. Сели на айван. Кто свесил занемевшие ноги к воде, кто лег — бессонная ночь измотала, кто развернул паек, принялся за еду.
Вася Прудников пошел выяснять обстановку: торкнулся в ближайшую калитку. Заперта. Постучал. Не отзываются. Загремел кольцом щеколды — громко, на всю улицу. Наконец, послышался недовольный голос:
— Кто там?
Прудников по-узбекски объяснил. Попросил отворить. Выглянул испуганный старик, метнул глазом на чайхану и снова захлопнул калитку. Уже за створкой прошамкал:
— Не знаю... Ничего не знаю...
То же самое повторилось и у соседнего дома. Там и отворить не захотели.
Никогда не выезжавший на дальние операции, Прудников растерялся. И не только растерялся, почувствовал что-то неладное. Странную тишину кишлака уже не расценивал как простую настороженность жителей. Была в этом покое тайна. Посоветовался с бойцами из старогородского отряда. Те довольно откровенно признались — близка опасность. Может быть, даже рядом. Надо быть начеку.
Вокруг заборы, сады. Узкие улочки петляют, тая за каждым поворотом неизвестность. У Прудникова мелькнула мысль — уйти. Уйти в степь. Там, в открытом месте, всё, как на ладони, врага видишь, знаешь, откуда прозвучит выстрел. Ребята ждали, что решит начальник. Откровенно говоря, уходить отсюда не хотелось. За ночь так утомились, что сесть снова в седло — равносильно подвигу.