Команда прозвучала справа. Прудников не оглянулся. Не было надобности — впереди тоже крикнули и наставили на вошедших маузеры и винтовки. Человек шесть басмачей злобно и выжидающе смотрели, как красный командир взводит курок нагана.
Смотрели, но не стреляли.
Тут нужна была выдержка.
— Где рис? — как мог спокойнее спросил Василий.
Он делал вид, что не замечает маузеров, не замечает джигитов. Главное, не придает значения присутствию здесь элликбаши[18]. Тот стоял посреди двора и, широко расставив ноги, постукивал черенком камчи о голенище сапога.
— Где рис? — повторил Прудников.
Элликбаши, морщась от назойливого и тревожного треска винтовок, что доносились с окраины кишлака, произнес:
— Джигиты, сопровождающие караван, должны уйти свободно. Так сказано в бумажке.
Василий кивнул:
— Слово наше закон. — Опять пришлось доставать часы Плахина, щелкать крышкой и всматриваться в стрелки. — Но обещанное время истекло. Вместо двадцати минут прошло добрых полчаса. Сдавайтесь!
— Кяфир[19]! — зарычал элликбаши. — Ты сдохнешь здесь. — Он взмахнул плетью, изображая неистовую злобу.
— Веди караван к чайхане, — приказал Василий.
Какую-то долю секунды элликбаши раздумывал, боролся внутри с гневом и отчаянием, и вдруг кинулся на Прудникова.
Неведомо откуда в левой руке у него оказался нож. Всего три или четыре шага отделяли элликбаши от Василия, и на третьем шаге басмач упал, сбитый выстрелом из нагана. Дважды нажал собачку Прудников и оба раза угодил в живот. Элликбаши сжался и как-то через плечо, набок, рухнул на землю, прижимая обе руки к поясному платку.
— Ведите караван, — прерывающимся от волнения голосом, обращаясь уже к джигитам, произнес Василий.
Басмачи, все шестеро, кинулись в калитку, сбились в узком проходе, отталкивая друг друга, наконец протискались наружу и побежали. Куда, Прудников не знал. Полагал, что к каравану.
Чернобородый нагнулся над элликбаши, тронул его. Покачал головой.
— Рахманкул все равно убил бы его. Без каравана к беку возвращаться нельзя...
Плахина принесли в чайхану и положили на айван. Он был бледен, но не стонал. Кусал губы, когда боль подбиралась к самому сердцу и сжимала его. Потом забылся.
Караван уже стоял у арыка — двадцать два верблюда, груженных большими волосяными мешками, набитыми до отказа рисом. Тут же сидели караванщики — дехкане в старых, рваных халатах, которые служили им и одеждой в пути и постелью во время стоянок. Они были голодны и жадно глядели на лепешки, которые разламывал чайханщик, готовя завтрак красному командиру.
Прудников не отходил от Плахина. Сосредоточенно, с болью глядел в лицо товарища, корил себя, что не сберег его от пули.
Карагандян только что вернулся из погони, привел четырех басмачей. Остальные ушли. Ушли боковыми улочками и садами, пока шел бой на дороге. Обманули все же Карагандяна. Преследовать далеко не мог — лошади у басмачей свежие, а в отряде измученные ночным маршем, едва держатся на ногах. Прогнал километра с три бандитов и повернул к кишлаку. Четырех только взял. Они под охраной вместе с шестью, что привели караван, сидели в стороне безоружные и унылые. Ждали своей участи.
Русского не нашли. Обыскали дом чернобородого, соседние дома — пусто. Улизнул, видно. Чернобородый сказал, что этот русский — военный. У царя служил и приехал к Рахманкулу из Ташкента. С письмом приехал. Что в письме, никто не знает, кроме курбаши, но будто там приказ идти на Ташкент. Имя и фамилия русского неизвестны. Одно приметил чернобородый — шрам на лице, от уха до подбородка.
Допрашивал чернобородого сам Прудников. Думал — тоже басмач. Нет. Дом его использовал элликбаши для наблюдений. С балаханы хорошо видна дорога, ведущая в кишлак, и чайхана. Отсюда русский следил за действиями отряда и посылал от имени Рахманкула записки командиру.
Люди спали. Спали, кто где мог: на айване, у арыков, в соседних дворах. Дежурили человек двадцать. Дежурил и Карагандян. Он, глядя на измученных товарищей, предложил Прудникову выделить часть риса для обеда.
Василий и сам понимал — устали, голодны, паек — одна видимость, а впереди снова переход. Сытный плов был бы кстати. Давно никто не слышал запаха вкусного варева. Еда — праздник.
Ребята ждали, с надеждой искоса поглядывали на начальника. И Василий сказал:
— Я сам бы с охоткой отведал чего-нибудь. Только рис, товарищи, принадлежит пролетариям Ташкента... Детям принадлежит. И мы отдадим его. Таков закон революции. А мы ее солдаты...
Ребята промолчали. Кто вздохнул, кто кивнул, соглашаясь, кто отвернулся.
Плахину надо было сварить рис. Раненый. Но он отказался. Попил чаю с лепешкой. Винограду поел. Попросил посадить в седло — доеду сам.
В полдень отряд снялся и, окружив караван с «золотым» рисом, тронулся в путь.