— Не желаю, — грубо ответил Гай и потянулся к вину. Взял кубок, понюхал, брезгливо поморщился и выбросил его на улицу. Вино расплескалось по земле. Кубок со звоном покатился по булыжникам, попав под копыта ослу, нагруженному хворостом.
— Твоё вино — мерзость! — брезгливо заявил он.
Апроний сердито замахнулся на рабыню:
— Дрянь, как ты посмела подать императору мерзость?! — и сладко заулыбался, поворачиваясь к Калигуле. — Пройди в атриум, Гай Цезарь, и позволь мне угостить тебя вином получше, чем это!
Калигула приосанился.
— Я не пить вино пришёл к тебе, Апроний! — строго произнёс он. — А поговорить о государственных делах!
— Слушаю, цезарь, — посерьёзнел консул.
— Завтра — годовщина битвы при Акциуме. Почему город не готов к празднеству?
— Гай Цезарь! В прошлом году ты наказал консулов Аквилу и Аспрената за то, что они праздновали поражение твоего прадеда Марка Антония, — принялся объяснять Апроний.
Калигула невозмутимо прервал его:
— В этом году я накажу тебя за то, что ты отказываешься праздновать победу моего прадеда Октавиана Августа!
Консул посерел. Его лицо стало похоже на лист старого измятого папируса.
— К вечеру принесёшь мне четыреста тысяч сестерциев. Иначе… — Гай выразительно провёл ладонью по шее.
— Как прикажешь, Гай Цезарь, — глухо ответил Апроний.
Гай нахлестнул коня и поскакал по улицам к Палатинскому холму. Прохожие испуганно шарахались и жались к стенам инсул и лавчонок. Существовал старинный указ: всадникам запрещается проезжать верхом по римским улицам во избежание толчеи и несчастных случаев. Лишь триумфаторам позволялось скакать по широкой Священной дороге. Калигула решил, что его правление должно стать сплошным триумфом.
Ночью Цезония достала свой ларец из потаённого места. Поставила его на ложе перед Калигулой, обнажённым и утомлённым любовью. Не с Цезонией, нет! Она ещё не оправилась после родов. Заботясь об удовольствии Гая, она впустила в его опочивальню рабыню, выбранную и осмотренную её самой. Цезония терпеливо ждала за дверью, прислушиваясь к возне. Уловила громкие стоны наслаждения, выждала, когда все затихнет, и вошла в опочивальню, великолепным тоном велев рабыне убираться прочь.
— Этот яд вызывает долгую и мучительную смерть… — говорила она, вытаскивая из ларца склянки и зачарованно разглядывая их при мягком свете пламени в жаровне. — Этот — мгновенную и безболезненную…
Гай с любопытством рылся в ларце, поддаваясь очарованию приглушённого голоса Цезонии.
— Подай мне чернила и тростниковое перо, — попросил он. — Я запишу на внутренней стороне крышки имена тех, кто выпьет отраву.
Цезония отошла к столику за чернилами.
— И папирус! — крикнул вдогонку Калигула. — Я составлю ещё один список: тех, кто умрёт от меча.
Высунув язык, подобно старательному ученику, Гай составлял страшные списки. Первый назывался «Меч». Имена тех, кого ждёт казнь, стояли там. Второй получил заглавие «Отрава». В верхней строчке третьего красовалось слово «Нож». Сенаторы и всадники, попавшие в этот список, получат приказ вскрыть вены.
Окончив работу, Гай аккуратно разложил списки на постели.
— Закрой глаза, — велел он Цезонии.
Она послушно зажмурилась.
— Не подглядывая, укажи на любое имя.
Цезония, не открывая глаз, ткнула пальцем в один из списков.
— Тит Аррунций! — прочёл Гай имя, указанное матроной. И вздохнул с наигранной печалью: — Завтра он умрёт!
— Любопытная игра! — заметила Цезония, падая на ложе рядом с Калигулой и обнимая его за шею. — Лучше, чем в кости: никогда не проиграешь!
— Мы будем часто играть так, выбирая жертву на следующий день, — заверил Калигула. — Состояние казнённого отойдёт в государственную казну.
— Значит, нужно начать с наиболее богатых!
Цезония потянулась к серебрянному зеркалу, лежащему на столике у ложа. Погляделась, кокетливо поправляя локон у виска, полюбовалась серьгами. И печально вздохнула, заметив у глаз первые морщины:
— Я старею! Ты знаешь, Гай, сколько мне лет? Я старше тебя. Мне уже исполнилось тридцать.
Калигула игриво потянулся к ней и заглянул в зеркало из-за её плеча.
— Разница между нами — три года. Это немного! — рассмеялся он.
— Много! — Цезония с лёгким раздражением отбросила зеркало. — В мире, где сорокалетние мужчины женятся на пятнадцатилетних девушках, это очень много!
— Я люблю тебя, — неожиданно проговорил Гай и удивился собственному признанию. — Да, люблю! — взвесив собственные чувства, подтвердил он. — Мне безразлично: стара ты или молода. Мы понимаем друг друга, это важно!
— И я люблю тебя, — умилилась она.
Калигула спрыгнул с ложа и отошёл к окну. Выглянул наружу, стараясь разглядеть луну сквозь полупрозрачную слюду. Он любит Цезонию! Не так сильно, до безумия, как любил Друзиллу. Но все-таки, любит.
