Живая цепь, составленная из вооружённых преторианцев, отделила патрициев от их жён. Это тоже оказалось зараннее продуманной частью комедии. Козлоногие сатиры, убедившись в том, что ревнивые мужья их не достанут, набросились на матрон. Они бегали за визжащими женщинами, валили их на скамьи или в проход между сидениями и овладевали ими на глазах бессильно злящихся супругов.
Какое восхищение сверкнуло в зелёных глазах Калигулы! Как чувственно дрогнули тонкие губы! Гай обнял Цезонию и заявил ей во всеуслышание:
— Твоя комедия — великолепна! Я велю почаще разыгрывать «Козлоногих сатиров». Это куда занятнее «Царя Эдипа» и прочих греческих сочинений, принятых в наших театрах! Не правда ли, дядя Клавдий? — спросил он, повернувшись вполоборота.
— Конечно, Гай, если тебе так угодно, — поспешно закивал Клавдий. — Сатиры выглядят очень убедительно.
Калигула насмешливо оскалился:
— Я разрешаю тебе сыграть сатира на следующем представлении!
— Что ты, Гай! — покраснел бедный Клавдий. — Я не обладаю актёрскими способностями.
— Может, предпочитаешь роль нимфы? — высокомерно подмигнул дяде Гай и отвернулся.
Клавдий долго и мучительно подыскивал ответ, который понравился бы Калигуле. К счастью, племянник занялся Цезонией: громко и подробно расписывал ей, чем именно они займутся, вернувшись во дворец.
«Какое безобразие — эта комедия! — подумал Клавдий. — Глупая бессмысленная песенка, сочинённая Цезонией и распеваемая женоподобным Мнестером лучше „Царя Эдипа“?! Кто сошёл с ума: Гай, весь Рим, или я сам?»
Он покрепче обнял Мессалину и прикрыл ей лицо краем тоги.
— Не смотри на эту мерзость, любовь моя, — прошептал тихо, чтобы не услышал Калигула.
Девушка послушно кивнула. Мать научила её повиноваться мужу. Но, слегка отодвинувшись, она одним глазом тайком следила за сатирами — молодыми, бесстыжими, сильными, горячими, совершенно непохожими на старого добродушного Клавдия.
Чем безобразнее, извращённее, безумнее становились дни — тем мучительнее тянулись ночи.
Гаю по-прежнему мерещились призраки. Теперь он привык к ним. Не пугался как прежде, не лез в страхе под ложе, а говорил с ними, как некогда — с живыми людьми. Когда появлялся старый Тиберий, Калигула жаловался ему на непокорных патрициев и вечно живущий на грани бунта плебс. С Макроном он беседовал, как со старым другом. Объяснял бывшему префекту, что сожалеет о его смерти, но пошёл на это ради собственного спокойствия. И вздыхал тяжело: друзей, подобных Макрону, он больше не нашёл. Хитрому лису, Ироду Агриппе, далеко до Макрона.
Преторианцы удивлялись, видя императора, бродящего в темноте по дворцовым переходам, останавливающегося у статуи или колонны, говорящего с пустотой и из пустоты же слыщащего ответы.
В такие ночи Цезония обеспокоенно поднималась с постели и разыскивала Калигулу. Находя его около фонтана или в бельведере, она пряталась неподалёку и прислушивалась к бредовым речам, готовая выбрать подходящий момент и увести его в опочивальню, где ждала склянка с успокаивающим зельем. Цезония искренне заботилась о Гае. Ведь он любил её по-своему, как умел. И любил бы ещё сильнее, если бы не был отравлен кровосмесительной страстью к Друзилле.
В декабрьскую ночь, лунную и холодную, Гай особенно тосковал по сестре. Тянул руки к холодной луне, звал её именем Друзиллы. Крупные слезы катились по его лицу, залитому бледным светом. Цезония, затаившаяся за ближайшим кустарником, не выдержала.
— Гай! — попросила она, подходя к мраморной скамье, на которой растянулся Калигула. — Идём в опочивальню! Постарайся отдохнуть. Ночь скоро закончится и наступит день, полный забав и удовольствия.
Калигула отстраненно взглянул на жену.
— Разве бывают дни? — медленно выговаривая слова, спросил он. — Я их не помню. Вся моя жизнь — сплошная ночь!
Наступил восьмой день до февральских календ 794 года от основания Рима. Консулами в том году были Гай Юлий Цезарь Германик, император, и Гней Сентий Сатурнин.
В Риме праздновались ежегодные Палатинские игры, установленные в честь божественного Августа. Игры начинались в семнадцатый день января и длились целую неделю, радуя римлян разнообразием зрелищ. В первый день изображение Октавиана Августа возили по Риму в колеснице, запряжённой парой африканских слонов. Затем пришёл черёд звериным травлям, гладиаторским боям, театральным представлениям и конским скачкам.
