Пришло время сцене, которая доставила «Лавреолу» наибольшую популярность, — распятию. Мнестер скромно убрался со сцены, освобождая место узнику, приведённому из тюрьмы под охраной преторианцев. Приговорённый к смерти и будет распят на потеху толпе. Какой-то квирит достаточно громко произнёс, прячась от императора за спинами соседей:
— Зачем привели подставного актёра? Пусть Мнестер доиграл бы до конца!…
Ответом послужил сдавленный смех. Многим надоело восхищаться из-под палки женоподобным красавцем Мнестером.
— Да это же Тетриний! — крикнул другой квирит, сидевший в третьем ряду. — Помните? Тот самый, который был брошен на поживу львам и выжил!
— И впрямь, Тетриний! — зашумела толпа, проникаясь жалостью к человеку, который однажды восхитил их удачливостью и храбростью.
— Гай Цезарь! Пощади его! Пусть распнут другого! — кричали римляне, обращаясь к императорской ложе и махая кулаками с поднятым вверх большим пальцем.
Калигула сидел, обиженно надувшись. Доброе расположение народа к разбойнику казалось ему оскорблением.
— Гай Цезарь! — став позади императорского кресла, попросил Марк Виниций, муж сосланной Ливиллы. — Вели отпустить Тетриния, о котором просит плебс. — Виниций надолго застыл в позе просителя, чтобы народ успел заметить: он поддерживает требование. Тихий, незаметный всадник из консульской семьи решил, наконец, заявить о себе. По ночам Марк Виниций тайно встречался с преторианцами-заговорщиками — Хереей и Корнелием Сабином, трибуном третьей когорты. Херея обещал мужу Ливиллы императорский венец.
Калигула с ненавистью оглядел беснующиеся трибуны.
— Сами они Тетринии! — сквозь зубы процедил он. И добавил, подозрительно оглядывая Виниция: — Тебе какое дело до подлого плебса и его глупых требований? Сядь и молчи, иначе отправлю тебя следом за Ливиллой!
Марк Виниций, испугавшись, убрался на своё место. По дороге он мимолётно оглянулся на Кассия Херею, застывшего около входа в ложу.
Преторианцы уже укладывали Тетриния на крест. Привязывали верёвкой предплечья к перекладине — чтобы держался покрепче и не задохнулся преждевременно под тяжестью собственного тела. Вколачивали в запястья длинные гвозди.
Публика, поняв, что снисхождения не будет, успокоилась и пристально следила за каждым вздохом, за каждой судорогой Тетриния. Никто не хотел лишиться занятного, устрашающего зрелище.
Крест с обвисшим на нем телом установили на сцене. Каждый мог полюбоваться на ужасающую гримасу, исказившую лицо распятого.
Легендарный разбойник Лавреол скончался ужасно: медведь сожрал его, висящего на кресте. Тетриния, ради исторической точности, ждала та же участь. Он знал это. Какой римлянин хоть раз в жизни не смотрел пьесу «Лавреол»?! Мучаясь, задыхаясь, истекая холодным потом, он обречённо ждал медведя.
Зрители зашумели с восторженным ужасом. Тетриний догадался: из клетки, припрятанной под сценой, выбрался медведь. Животное, некормленное и разозлённое уколами копья, остановилось и принюхалось. Из ран, оставленных гвоздями, текла кровь. Медведь, криво ставя лохматые лапы, двинулся на запах, сладкий для него.
Под завывание толпы медведь рвал тело Тетриния. Окровавленные куски падали на сцену, залитую кровью. Квириты, затаив дыхание, вытягивали шеи и приподнимались на месте: чтобы не пропустить последнего дыхания несчастного. И никто не пожалел его. Наоборот, смерть Тетриния считалась поучительной: другим неповадно будет заниматься грабежом!
Представление подошло к концу. Десять служителей совместными усилиями загнали медведя обратно в клетку. Гай зевнул. Когда такие зрелища становятся обыденными — начинают приедаться.
— Тебе не понравилось? — спросила Цезония.
— Скучно, — ответил Гай.
Тень на солнечных часах переползла через полуденную отметину. Подошло время обеда. Зрители не покидали амфитеатр: пока сбегаешь в соседнюю таверну — свободное место займут другие. Оставалось или голодать до вечера, или надеяться на щедрость императора.
Гай велел бросать в толпу печенье и жареных куриц, намереваясь этим вернуть народную любовь, подупавшую в последний год. Он улыбнулся, глядя, как жадно плебеи вырывают еду из рук друг у друга.
— Пообедаем на виду у плебса или вернёмся во дворец? — Цезония с нескрываемым презрением смотрела на куриц. Супруге императора эта снедь казалась недостаточно изысканной.
— Нет аппетита, — поморщился Гай. — Вчерашний ужин до сих пор отягощает мой желудок.
— Вернёмся, — настаивала она. — Не хочу, чтобы чернь разглядывала меня, когда я ем.
— Не хочу! — хмуро ответил Калигула. — Если ты очень проголодалась — я велю подать тебе одну из этих куриц!
Цезония благоразумно промолчала.
Кассий Херея, придавая лицу рассеянное выражение, прислушивался к беседе императорской четы. «Во что бы то ни стало нужно выманить Калигулу из многолюдного амфитеатра», — решил он.
— Гай Цезарь, позволь обратиться! — Херея, не сгибая в коленях ноги, подошёл к императору и остановился позади кресла.
— Говори, — вяло кивнул Гай.
— Только что доставили известие из Остии. Агриппа Иудейский приплыл из своих владений.
