– Ничего такого я не имел в виду. Подобного отравления не существует. Вы можете съесть птомаина сколько угодно безо всякого для себя вреда. Пищевые отравления бывают разного рода: наличие химических веществ, например ртуть в рыбе; съедобные грибы, которые оказываются несъедобными; съедобные устрицы, которые тоже не стоит есть. Но самый опасный враг – сальмонелла. Это убийца, поверьте мне. В самом конце войны одна из ее разновидностей – Salmonella enteritidis – свалила около трех десятков жителей Стока-на-Тренте. Шестеро скончались. А существует еще более опасная бактерия – Clostridium botulinum – так сказать, двоюродная сестра ботулина, восхитительного вещества, которое, по данным министерства здравоохранения, способно с полной гарантией за одну ночь уничтожить население целого города. Клостридиум вырабатывает экзотоксин, яд, смертоноснее которого не бывает. Перед войной группа туристов, приехавших на расположенное в Шотландии озеро Лох-Маре, решила перекусить. На завтрак у них были сэндвичи с консервированным паштетом из дичи. У восьми в паштет проник этот яд. Все восемь скончались. В ту пору противоядия от этой отравы не было, нет его и теперь. Видно, Антонио отравился чем-то похожим.
– Понятно, понятно, – отозвался Джерран. Отхлебнув из бокала, он посмотрел на меня круглыми глазами. – Господи боже! Неужели вы не понимаете, что это значит? Выходит, мы все в опасности. Этот клостридиум, или как бишь его, может распространиться со скоростью чумы.
– Успокойтесь. Это не инфекция.
– Но камбуз…
– Полагаете, я об этом не подумал? Источник отравления не на камбузе. Иначе мы все погибли бы… Ведь пока Антонио не утратил аппетита, он ел то же, что и остальные. Не знаю точно, но можно выяснить у его соседей. По-моему, это были Граф и Сесил.
– Сесил?
– Сесил Голайтли, ассистент оператора, или кем он там у вас числится.
– Ах, Герцог!
Низенького, себе на уме, веселого, похожего на воробья кокни все звали Герцогом, верно потому, что титул этот никак не сочетался с его заурядной внешностью.
– Разве этот поросенок что-нибудь увидит! Он и глаз-то от тарелки не отрывает. Совсем другое дело Тадеуш, тот ничего не упустит.
– Я выясню. Проверю также камбуз, кладовую и холодильник. Вряд ли мы найдем там что-то подозрительное. Думаю, у Антонио был собственный запас консервированных деликатесов, но все-таки проверю. Следует уведомить капитана.
– Капитана Имри?
– О случившемся нужно известить капитана судна, – терпеливо объяснял я. – Факт смерти полагается зарегистрировать в вахтенном журнале. Необходимо составить свидетельство о смерти. Обычно это делает капитан, но если на борту есть врач, то капитан передает ему такие полномочия. Кроме того, капитан должен распорядиться о подготовке к погребению. В море, по морскому обычаю. Думаю, похороны состоятся завтра утром.
– Да, пожалуйста, – вздрогнул Джерран. – Окажите любезность. Конечно, конечно, по морскому обычаю. Пойду к Джону, сообщу ему об этом ужасном происшествии.
Под Джоном Отто, очевидно, подразумевал Джона Каммингза Гуэна, казначея и экономиста компании, старшего компаньона фирмы, которого большинство считало ревизором и во многих отношениях фактическим хозяином киностудии.
– А потом лягу спать. Да-да, спать. Звучит кощунственно, понимаю: бедный Антонио умер, а я хочу спать. Но я ужасно расстроен, действительно расстроен.
– Могу принести вам в каюту успокоительного.
– Нет-нет. Со мной все в порядке.
Он машинально сунул бутылку «Хайна» в один из бездонных карманов просторного пиджака и нетвердой походкой вышел из столовой. Похоже, Отто предпочитал традиционные средства от бессонницы.
Открыв дверь, я выглянул наружу. Волнение действительно усилилось. Температура воздуха понизилась, почти параллельно поверхности моря неслись редкие хлопья снега. Волны походили на водяные горы. Судно проваливалось в ложбины между волнами, гребни которых оказывались вровень с мостиком, ударялось о них с гулом, похожим на пушечный выстрел, затем выпрямлялось и валилось набок. Мне показалось, что ветер поворачивал к норд-осту; что это предвещало, я не знал. Скорее всего, ничего хорошего в этих широтах. С некоторым усилием я закрыл наружную дверь, мысленно благодаря Всевышнего за то, что в ходовой рубке находился Смит.
Почему же я не сказал Отто всю правду? По-видимому, он не внушал мне особого доверия, тем более что много выпил.
