Ночи живых мертвецов полностью

Способность к этому открылась у нее в юном возрасте, где-то в шестнадцать лет, когда один парнишка почувствовал себя чересчур уютно вместе с нею под трибунами школьного спортзала. То, что начиналось как подростковый петтинг, быстро переросло в нечто, вполне попадающее под категорию натурального изнасилования. Но до того как парень смог ею овладеть, Жасмин схватила его за голову, вцепившись руками в виски – и мгновенно ее мозг затопил поток его сокровенных мыслей: неожиданно и неумолимо, в цвете и в высоком разрешении. Она увидела сквозь него не себя, а его прошлое, как к нему пристает более взрослый парень – и невольно исторгла из себя крик: «Ты не можешь оправдать это… тем, что с тобой поступили так же!»

Она смутно помнила, что произошло потом. Парень быстро убежал, потрясенный ее жутким откровением, но память об этом событии осталась с Жасмин навсегда. Даже спустя годы работы на правительство она все еще вспоминала тот первый случай.

Сейчас она стояла на коленях возле мертвого ученого, кровь впитывалась в ее леггинсы. Она подвинула его голову для лучшего проникновения, мягко, но твердо обхватила череп, используя кончики пальцев, словно электроды для кардиограммы. В то же мгновение Жасмин вздрогнула от обрушившегося на нее неистового потока мыслей и образов:

(…7 июня, три часа двадцать две минуты по Восточному времени, труп из Эванс-сити… акт передачи останков, отчет о вскрытии… покойная, женщина европейского типа, около тридцати лет, прибыла в Форт Деннинг в мешке для трупов… причина смерти неизвестна… пальцы на левой руке дергаются… нервные импульсы, посмертные судороги вследствие остаточных электрических импульсов… газы, возникающие в пищеводе… аномальные, необъяснимые… веки спонтанно открываются, роговицы демонстрируют какую-то разновидность патины, рудиментарные катаракты, молочные, блестящие… Я вижу, как руки сжимаются, сжимаются… трупное окоченение? Стойте… Стойте!)

Жасмин вздрогнула, сквозь нее струился потоком адреналин сопереживания, своего рода наркотик, который раньше ее пугал, а потом притягивал, как хорошо выдержанный виски. Теперь она никак не могла насытиться этим нектаром богов, первый раз вызвавшим у нее ассоциации со средством от насекомых, а потом ставший бальзамом для души. Все это сейчас пронзило ее словно героиновый укол из ужасающих воспоминаний:

(…труп бьется в конвульсиях, натягивает ремни, наблюдается обесцвечивание вокруг носа, рта и зубов… клыки грызут резиновую прокладку… она проглотила язык?)

Руки Жасмин сжимаются сильнее на челюсти ученого, костяшки бледнеют, пока разум мертвеца изливает на нее поток ужасов:

(…Ремни лопаются… покойная соскальзывает со стола… я встаю на колени, чтобы вколоть 100 граммов кетамина… о, боже! Твою мать!.. какая обжигающая боль в грудной клетке!.. Эта тварь вцепилась в меня!.. Господи, она меня укусила!.. Вгрызается в меня!.. Эти ужасные зубы – словно черные иглы!..)

И тут экран в голове Жасмин сменился черной пустотой с одинокой белой точкой в центре, как в телевизоре под конец суточного эфира. Она ослабила хватку и устало вздохнула – сканирование памяти собирает свою дань, отдаваясь реальной болью в позвоночнике и суставах, – когда что-то стало вибрировать в центре светящегося булавочного прокола, изливаясь наружу из этой черной пустоты.

В середине этого белого пятна жужжало нечто вроде осы в банке.

Жасмин попыталась отнять руки от окровавленных висков ученого, но они ее не слушались. Перед своим внутренним взором она видела белую точку, разбухающую, расширяющуюся, сияющую все ярче и ярче. Исходящий из нее жужжащий звук усилился, словно разбивающаяся о берег волна, словно цунами, вздымающееся из разума мертвого ученого и обрушивающееся прямо на Жасмин.

Она моргнула, а затем взглянула прямо в лицо наступающего апокалипсиса.

Веки распахнулись, открыв глазные яблоки цвета молочного стекла.