— Я вообще не знаю никакого Габриэля, поэтому не могу тебе о нём ничего сказать, — граф вновь с трудом сдерживал смех. — В призраков я лично не верю, но если ты в них уверовала, то они могли тебе явиться. В этом мире всё возможно…
— Да прекратите уже смеяться! — закричала я, чувствуя, что сама сейчас то ли разревусь, то ли расхохочусь. — Скажите мне правду! Что вам стоит!
— Тебе не надоело требовать от меня правды? — граф, кажется, отсмеялся, и его глаза вновь стали стеклянными. — У меня нет для тебя никакой правды. И какая вообще разница, что было вчера, когда мы уже живём сегодня.
— Мне надо знать, — я продолжала сжимать запястья графа, не в силах разжать пальцы. — Мне надо знать, говорила ли я с миссис Винчестер. Она сказала мне нечто очень важное, понимаете?
— Не понимаю, Катья. Действительно не понимаю. Ответь самой себе, почему-то, что мог сказать какой-то там призрак, для тебя станет истиной, а свои собственные мысли нет? Если это не призрак, а ты сама наконец-то разобралась в своих желаниях и приняла какое-то решение, то это даже лучше. Разве оно перестанет быть верным лишь оттого, что тебе не подсказал его кто-то посторонний? Прекрати жить чужим умом!
— Неужели вам так трудно сказать, что вчера было, а чего не было? — не унималась я, чувствуя мокрой спиной жуткий холод. — Скажите просто — да или нет.
Граф молча изучал мой безумный взгляд и беззвучно кривил губы, но я ничего не сумела по ним прочесть, тогда он сказал едва слышно:
— Ни да, ни нет, а может быть.
— Что вы имеете в виду?
— Я ответил на твой вопрос, так что можешь отцепиться от меня и прекратить допрос. Я вышел прогуляться, и если ты больше не желаешь составлять мне компанию, то возвращайся в галерею уродовать обои.
Я поняла, что граф не станет меня удерживать, оттого осталась рядом, подумав, что в галереи я просто разревусь от досады или брошусь на шею Лорана, чтобы он вытряс из меня воспоминания, а устраивать комедию на глазах Софи жутко не хотелось — и так эта зазвездившаяся дамочка не лучшего обо мне мнения. Но вот дома я не отцеплюсь от Лорана, и он как врач не посмеет прогнать меня прочь без ответа, а сейчас можно поискать хоть какое-то спокойствие в ярмарочной балагане, в который превратилась на этот вечер улица в центре Сан-Хосе.
Полной темноты ещё не было, и всё равно подсвеченные палатки смотрелись сказочно, хотя арт-содержание их оставляло желать лучшего. Я даже не заглядывала туда, чтобы не мучить свой художественный вкус, а графу не было до балагана никакого дела. Он просто убивал очередную ночь своего существования и потому спокойно остановился вместе со мной подле палатки танцовщиков. В ней было установлено три рамы с человеческий рост. Три девушки в трикотажных костюмах, выкрашенных в тон задников, исполняли пантомиму выхода из рамы и захода в неё обратно — это был удивительный тандем художника и танцовщиков, потому что в момент прохода через раму, фигуры полностью сливались с задником и становились частью картины. Не знаю, сколько минут я стояла подле палатки с открытым ртом, но когда обернулась к графу, небо стало по-ночному тёмным.
— Оно стоило того? — спросила я.
— Я на тебя смотрел, — ответил граф, продолжая буравить меня взглядом. — И оно того стоило. Идём дальше?
Это был приказ, потому что его рука мгновенно опустилась на моё плечо, но что удивительно, прежнего трепета я не ощутила. Меня захлестнуло странное чувство спокойствия — будто находилась я на улице одна. Я понимала, что граф вновь играет с моей головой, но остановить его или себя не могла. Я бы так и шла подле него по нескончаемой дороге к счастью. Однако дорога быстро закончилась подле большого скопления народа, но плотная стена людей быстро расступилась перед нами, и лишь когда мы оказались в первом ряду зрителей, я наконец услышала заводные арабские мотивы, будто скинула с себя пелену сна.
Танцовщица и в этот раз была великолепна. Я который месяц не уставала удивляться гибкости и выносливости её тела. Тому, как умела она удерживать плечи спокойными, когда бедра подскакивали в бешеном восточном ритме. Мягкие движения рук танцовщицы рассекали небесные гущи — медленно и томно, складываясь в различны узоры подле спокойного улыбающегося лица. Она медленно обходила круг зрителей, то подбрасывая живот вперёд, то втягивая в себя. Монетки на поясе звенели и сверкали в свете прожекторов. Тело девушки светилось, будто зашитое в рыбью чешую. Она заслужила возгласы восхищения. Лишь лицо графа не выражало ничего, оставшись древне-греческой маской скорби.
Танцовщица приняла из рук мужчины меч и подняла над головой, демонстрируя острое лезвие. Народ притих, и стала слышна ритм-секция, надрывающаяся на эстраде у галереи. Меч плавно скользнул с груди на живот и стал мерно подпрыгивать от ритмичных движений натренированных мышц. Танцовщица, стоя на коленях, откинула голову далеко назад и принялась плавно вычерчивать руками круги. Народ одобрительно свистел, но я видела лишь примятую лезвием кожу.
