— Красивые ирисы, — сказал граф, прервав игру, и моя рука тут же скользнула по груди вниз и ощутимо ударилась о рояль. — Посмотри работы лорда Лэндсира. Он писал портреты собак, как писали в то время людей, раскрывая антуражем характер. Он обожал ньюфаундлендов. Он изображал их за работой. Странно, согласись, и непонятно: животное, презрев природный страх, спасает чуждую себе особь…
Хорошо, если вопрос риторический, но граф мог намекать на терапию Лорана. Я нашла в себе силы вернуться к дивану и сумела наконец отлепить от пальцев стакан.
— Ты не ответила на мой вопрос, юная леди, — повторил граф с заметным раздражениям, и я чуть не опрокинула стакан, опуская его на журнальный столик.
Обернувшись, я наткнулась на ледяной взгляд вампира. По спине побежала такая же ледяная капля пота.
— Собаки любят людей, — озвучила я запоздалый ответ, стараясь незаметно вытереть о сарафан вспотевшие руки.
— А, может, дело в том, что кому-то приятно думать, что тот, кто вынужденно подчинён твоей воле, на самом деле испытывает к тебе любовь. Или наоборот, тот кто подчинён, верит в хозяйскую любовь?
У меня даже для себя не было ответа на данный вопрос. Пусть сам спросит Лорана, почему тот лечит меня.
— Почему ты решила рисовать хаски? — граф будто бы сменил тему.
— Они мне нравятся, — ответила я как можно проще.
— Ты хотела бы завести себе такого друга? — продолжал допрашивать граф.
— Какое значение имеют сейчас мои желания, ведь Лоран не может держать в доме собаку, ведь вы…
— Мы спокойно уживаемся со всеми представителями живой природы. Просто собака — это ответственность.
— Ответственность? А змеи? Их ведь тоже надо кормить.
— Причём тут кормить? Ты ведь читала «Маленького принца» даже на языке оригинала и помнишь строки моего великого тёзки: мы в ответе за тех, кого приручили. Собака, не в пример змеям, привязывается к тебе, а ты, увы, не можешь ответить взаимностью, потому что забыл или же никогда и не знал, что значит — любить. Так ты ответишь на мой вопрос?
Я недоуменно посмотрела на графа, который неожиданно вернулся к прерванной мелодии.
— Ну, Китти, напряги память… Скажи, что я играю? И если ответишь — «Марсельезу», я разозлюсь.
Граф усмехнулся, но в этот раз, похоже, по-доброму, если такое вообще можно сказать про вампира.
— Oh! je voudrais tant que tu te souviennes, — начал напевать граф. — Des jours heureux où nous étions amis… Подпевай же!
— Простите, но, во-первых, я не помню слова Превера, а, во-вторых, совсем не умею петь…
— Да и я не Ив Монтан, — усмехнулся граф, и без его подсказки я бы не вспомнила знаменитого исполнителя. — Я не прошу тебя петь голосом Эдит Пиаф, хотя если так тебе будет легче, можешь, на её манер, исполнить английский вариант, я подскажу слова…
— Не мучьте меня, Ваше Сиятельство, прошу вас, — взмолилась я, почувствовав, как защипало глаза. — Я жутко говорю по-французски, а стихи Превера читала последний раз в пятнадцать лет. Я и помню-то только: Les feuilles mortes se ramassent à la pelle. Tu vois, je nʼai pas oublié…
— Я действительно вижу, что ты ничего не забыла, — прервал меня насмешливо граф, но мне некогда было обижаться. Я пела и пыталась понять, как слова о ледяной ночи и расставании возлюбленных вылетают из моего несчастного рта, не в состоянии отвести взгляда от серых глаз. Лёгкое покалывание в висках перешло в нестерпимую боль. Я схватилась за голову и вжала лоб в ледяной корпус рояля.
— Ты думаешь, что так легко забыть, что было всего каких-то десять лет назад? — Усмешка быстро сменилась злобой. — Нет, юная леди, забыть ничего невозможно, но очень легко просто не вспоминать…
Ледяная ночь, расставание возлюбленных, только не хватало морской волны… Граф нагло копался в моей голове. Или же мысли о прощании с Клифом лежали на поверхности. И какого чёрта я полезла сегодня на «Чёртову гору»!
— Ты кого-то ждёшь? — спросил граф, остановив мелодию, и я сумела поднять голову. Боль уходила, убегала прочь океанской волной, оставив на глазах лишь пену слёз.
— Друг Лорана обещал заглянуть к полуночи, — соврала я, чувствуя, что краснею. — Я действительно немного страшилась пробуждения вашего сына.
Я сделала упор на последнее слово, и граф благодушно простил мне ложь, ни сказав и слова про своё формальное или неформальное родство с моим хозяином.
— Хочешь, споём ещё что-нибудь? Я не Лоран, я не привык отказывать женщинам в их просьбах. Что-нибудь из репертуара твоей учительницы. Не беспокойся, — тут же рассмеялся граф, — я не стану просить тебя записывать слова на доске, так что не смотри на меня на манер той собаки.
Я моргала, чтобы удержать слезы, мечтая, чтобы граф наконец замолчал.
— Или все же мне просто говорить с тобой по-французски? — улыбка так же быстро исчезла с его лица, как и появилась.
— Я не пойму вас, — Попытка придать голосу вежливость провалилась. Слова прозвучали слишком сухо.
— А когда я говорю по-английски, ты меня понимаешь? — снова расхохотался граф и, выпрямившись, похлопал по краю скамейки, предлагая присесть рядом.
