— Бэйби, не плачь! — хлестнул меня граф таким родным обращением Клифа. — Обиделась, глупая, на крестьянку… Это ведь комплимент. Эдгар любил девочек пролетарского происхождения за их силу, за способность выжить в нечеловеческих условиях. Девочки голодали, но продолжали делать пируэты и отработки у станка… Знаешь, мы в шутку называли их крысами за то, что бедняжки из-за вечного голода вгрызались во всё то, отчего княжна Волконская убежала бы, зажав нос надушенным платочком. Во время осады мы покупали натурщиц за кусок мяса. Порой они съедали его у нас на глазах сырым… Забудь, не стоит вспоминать ужасы осаждённого Парижа… Прачка, балерина, проститутка… С вами не о чем говорить, Эдгар прав. Но вы и созданы не для разговоров. У вас есть лишь тело, и вы сами хотите, чтобы мы его ласкали. Ты такая же, как они все… Вернее нет, ты никогда не была голодной… Ты никогда не была… Впрочем, забудь и прости. Я отвергаю тебя не потому, что в твоём теле что-то не так… А потому, что в нём действительно всё так, как нужно художнику. Я хочу ласкать твоё тело, но лишь на бумаге. Подари мне его наконец, я уже всё приготовил…
Граф продолжал сидеть на кровати, это можно было расценить лишь как предложение сделать шаг первой. Но только не к кровати, а к двери. Я сумела сдержаться, я овладела собой. Граф шёл следом, отстукивая каблуками марш в унисон моему сердцу. Проходя мимо спальни Лорана, я едва сдержалась и не шагнула за дверь, чтобы спрятаться от графа. Он попросил моё тело и возьмёт его. До кабинета оставалось три шага, и вот я перешагнула порог и остолбенела. В проходе стоял мой мольберт с законченным портретом хаски. Глаза получились пугающе живыми, да и в шерсти затерялась сотня оттенком серого и жёлтого. Собака готовилась спрыгнуть с холста…
— Нравится?
Руки графа легли мне на плечи двумя килограммовыми гирями, и я чуть не преклонила колени перед мольбертом. Граф знал, какой злобой наполнилось моё сердце — на холсте не осталось ни одного моего штриха. Теперь у меня ныли обе щеки от града оплеух. Всё это время мольберт оставался на улице. Выходит, граф дорисовал портрет до того, как пришёл ко мне в спальню, и весь утренний разговор о том, как лучше закончить рисунок, был чистой воды фарсом. Я мечтала дописать глаза, чтобы доказать графу, что способна на что-то большее, чем эксплуатацию женского начала… И он нарочно лишил меня этой возможности.
Парижанин грациозно обошёл меня, отставил мольберт к стене и указал рукой на кресло.
— А как же васильковое поле? — в моём голосе прозвучал вызов, хотя я поклялась контролировать эмоции. Он играет, запуская острые когти в мои самые уязвимые места, и надо быть очень сильной, чтобы не сломаться.
— Я же сказал, что у меня прекрасная память, я дорисую и юбку, и поле. Ты же будешь позировать только для бюста.
Он уселся в кресло, раскрыл на коленях широкоформатный альбом и придвинул к краю стола коробку с пастелью.
— Ваше Сиятельство, ваша белая сорочка… — начала я робко.
— Я не ты, я аккуратный, — улыбнулся граф и даже подмигнул, будто видел сейчас на моём лице многочисленные разноцветные полоски, оставленные грязными пальцами. — Прошу учесть, что Тёрнер, хоть и грех французу брать в пример англичанина, всегда работал в белой кружевной сорочке, хотя писал в основном пальцами… Я педант, как в жизни, так и в работе, и не верю в необходимость творческого беспорядка. Бардак отражает внутреннее устройство человека, он просто вылезает из головы наружу.
Очередное искривление графских губ заставило меня вздрогнуть всем телом и сильнее отвести назад лопатки, приняв вымучено-трагичную позу балерины.
— Катья, ну зачем столько боли в глазах… В крестьянках не было пафоса. Разбуди в душе обычную русскую девушку, главная прелесть которой состояла в простоте.
Я попыталась улыбнуться, только губы окаменели, и я даже боялась представить себе нынешнее выражение своего лица. Я попыталась сосредоточиться на движениях графа. Он осторожно, словно пинцетом, подцеплял из коробки мелок и так же аккуратно возвращал на место. Во время затирок пальцы выводили мерные круги, будто руки медиума. Только глаза он вскидывал нервно и тотчас возвращал в лист, не надеясь на вампирскую память. На краткое мгновение мне даже показалось, что взгляд графа из пустого-стеклянного стал человечески-осмысленным, даже каким-то добрым, как во время игры на рояле. Я пропустила момент, когда граф взял в руки карандаш. Движения его стали медленными, а взгляд покоился где-то в районе моей замершей груди. Я не могла понять, что он мог прорисовывать карандашом после стольких слоёв пастели.
