— Рядовой налогоплательщик, человек из народа, подданный, одним словом, тот, кто внизу, — начал Ланкастер, — почти всегда убежден, что основной побудительный мотив деятельности любого правителя, не важно, тирана или пришедшего к власти в результате демократической процедуры свободных всеобщих выборов, как, к примеру, я, — сделать его жизнь невыносимой, проще говоря, погубить его, сжить со свету. Между тем редкий правитель, — огорченно вздохнул капитан, — сознательно желает зла своим подданным, стремится извести их. Однако независимо от того, что думают и чем руководствуются подданные и правители — подданные делают все, чтобы не подчиниться правителю, похоронить любые, прежде всего наиболее разумные, его начинания; правитель, в свою очередь, делает все от него зависящее, чтобы довести подданных до отчаянья, лишить надежд на лучшее, в конечном итоге — уничтожить. Почему так происходит? Самый простой и глупый ответ: народ и власть — изначально враждебные друг другу, несочетаемые стихии. Так было до нас, так остается при нас, так будет после нас. Сейчас мы с вами власть, мы наверху. Но ведь когда-то были народом, то есть были внизу. Отчего же мы, вышедшие из народа, будем сводить народ на нет? Где прервалась нить нашей сущности? В какой момент каждый из нас превратился в свою противоположность — из человека, терпящего страдания, в человека, заставляющего страдать другого человека? — Ланкастер внимательно обвел взглядом присутствующих. Пожалуй, только Антон и Конявичус слушали его с интересом. Остальные просто тупо записывали, бегали пальцами по клавишам «Nolebook'oв». Зола не слушала и не записывала — улыбалась чему-то своему, должно быть, мысленно переезжала в другой особняк. Тот, в котором они жили сейчас, казался ей слишком скромным.
— Мне кажется, капитан, — подал голос Конявичус, — дело не в наших намерениях, а в некоем, существующим помимо нас, законе природы. Так раньше хищные звери уничтожали травоядных. Зачем они это делали? В силу своего понимания жизни. Таков порядок вещей. Если бы хищные звери вознамерились питаться травой, они бы погибли. Схема проста, как плевок, капитан. Власть — хищный зверь. Народ — стадо. Власть жрет народ. Народ иногда теряет управление, растаптывает власть копытами.
— В твоих рассуждениях, главнокомандующий, есть логика, — согласился капитан. — А как считаешь ты, Гвидо?
Гвидо — резиновый старик, с которым недавно единоборствовал Антон, — выпучил водянистые, в красных прожилках глаза, ткнул коротким толстым пальцем в сторону Антона:
— Я считаю, гражданин, пардон, господин капитан, что он слишком молод, чтобы быть в правительстве! Будь моя воля, я бы расстрелял этого подонка!
Антон не сомневался, что Гвидо не одинок в своем стремлении.
— О каждом члене правительства, Гвидо, — назидательно произнес Ланкастер, — мы будем судить по его делам. Вполне может статься, что придется его расстрелять. Но вдруг придется расстрелять тебя, Гвидо?
Гвидо нагло ухмыльнулся, но тут же напустил на себя вид оскорбленной покорности несправедливой судьбе.
— Как хищные звери были бессильны перестать убивать травоядных, — продолжил Ланкастер, — как змеи бессильны перестать жалить, мухи кусать, а птицы клевать, так и любая власть бессильна перестать истязать народ, я правильно тебя понял, Бернатас?
Конявичус кивнул.
— В живой природе подобный порядок имеет, по крайней мере раньше имел, определенную цель, — возразил Ланкастер, — а именно — поддержание равновесия. Хищники уничтожали в первую голову слабых и больных травоядных, то есть улучшали им породу, держали в бодрости, регулировали численность, чтобы всем доставало травы. Мухи кормились падалью, птицы мухами, звери птицами, и так далее. Да, каждый отдельный вид был бессилен изменить свое поведение, но сама окружающая среда, как совокупность живых организмов, функционировала довольно успешно. И это не было бессилием — это было гармонией. Был такой парень, его звали Чарльз Дарвин, он называл это естественным отбором.
Никто не возражал. Капитан говорил довольно известные вещи. Только скрипели ручки по бумаге да посвечивали экранами «Notebook'n».