Ланкастер мрачно посмотрел на Антона. Капитан не любил, когда ему перечили. Антон вспомнил пленивших их с Золой в вертолете ефрейтора и рядового. Покойники и живые пока перечили Ланкастеру из-за Антона. Капитану не могла не явиться мысль, что не худо бы устранить усложняющую жизнь причину.
— Прикинем, кто чем будет заниматься, — снял тяжелый, как булыжник и одновременно скользящий, как точка лазерного прицела, взгляд с лица Антона капитан.
Гвидо и Николай, как понял Антон, остались при прежних занятиях. Гвидо отвечал за снабжение и свободу торговли. Николай — за производство промышленной продукции. Золу назначили уполномоченной по свободе и правам человека. Антона — министром культуры.
— Что я должен делать? — шепотом спросил Антон у Золы.
— Для начала дочитать «Дон Кихота», — ответила Зола.
— Я серьезно, — обиделся Антон.
— Будешь заниматься газетой.
— Газетой? — помрачнел Антон.
Больше всего на свете простые люди ненавидели власть. Потом — бизнесменов и предпринимателей. Потом — газеты, телевидение и радио. Стенды, лозунги, плакаты и в мирные времена уродовали и сжигали средь бела дня. Поэтому рекламные и прочие стенды улетали на воздушных шарах в небо. Но и там их доставали специальными патронами с краской. Антон вспомнил, как в городе, где он учился, восставшие шахтеры взяли штурмом телецентр. Пожилого плешивого телеруководителя со складчатым лицом казнили на площади странной казнью: поставили перед ним телевизор — как раз передавали рекламу спортивных тренажеров, — обложили кипами газет, вбили в задницу говорящий микрорепродуктор, подожгли газеты.
Покончив с официальной частью, Ланкастер пригласил присутствующих в соседнюю комнату, где их ждал стол с выпивкой и закуской. Гвидо, Николай и прочие выпивали хоть и часто, но по маленькой, со смаком закусывали. Привыкший есть и пить, пока не отняли, Антон с ходу осушил два стакана золотистого — слабее, чем спирт и самогон, но без малейшей сивушной отдачи, — неизъяснимо приятного напитка. Кровь в венах как будто превратилась в расплавленное солнце. Антон наполнил третий стакан.
— Коньяк пьют глотками, — отодвинула от него стакан Зола, — и не из таких стаканов.
— Коньяк, — старательно повторил Антон. — Коньяк. Я запомнил. Министр культуры должен знать, что такое коньяк.
— Что толку, что ты запомнил? — обронил проходивший мимо резиновый Гвидо. — В твоем продовольственном сертификате коньяк не значится!
Антон попытался ухватить его за удаляющееся плечо, но рука ухватила воздух. Да вовсе и не резиновый Гвидо это был а прямо ступающий каменный Николай. Антон понял, что напился. Но ему очень не хотелось отвечать за культуру, не хотелось гореть обложенному газетами со вбитым в задницу говорящим микрорепродуктором, наблюдая по ящику рекламу спортивных тренажеров. Поэтому он выпил еще.
— Капитан! — Антон удивился неожиданному простору вокруг, начальственной мощи своего летающего голоса. — Я не желаю быть министром культуры, капитан! Прошу определить меня чистить сортиры!
В зале не было ни души.
Антон вышел из зала, проследовал по ковровому коридору, спустился вниз по широкой белой лестнице. Пиджачок теснил плечи. Штаны, напротив, вольно крутились вокруг ног. Часовой на выходе с равнодушной почтительностью распахнул перед Антоном дверь.
Площадь, парк, газон перед белым домом были пусты. Ветер гнал сквозь побитое пулями, минами и снарядами каменное безлюдье желтые ломкие листья. Какая-то невыразимая мысль таилась в наполненной свистом ветра, скребущим шелестом листьев пустоте. Антон вдруг ясно осознал, что обречен. Это его не испугало. Обреченность порождала особенную, независимую от неминуемой предстоящей смерти свободу, которая была выше инстинкта самосохранения. Обреченные люди во все времена были милы Богу. Антон подумал, что подобная — не ограничиваемая страхом смерти — свобода есть смирение пред волей Бога. В ночной осенний час, стоя в одиночестве на ступеньках резиденции главы администрации провинции «Низменность-VI, Pannonia», Антон понял, что смирение пред волей Бога есть движение встречь сквозь гнилостный ветер власти и мерзкий свинец жизни к едва ли существующему в земной реальности иному. Что-то он провидел сквозь ветер и свинец, вставали перед глазами растворившиеся во времени образы Кан, Дерека, Елены, чьи-то еще случайные лица. «Если иного в земной реальности нет, — подумал Антон, — зачем Он мучает меня, иссушает душу? Чего ему от меня надо?»
На бетонной площадке возле здания стояла одна-единственная машина. Антон спустился по ступенькам. Заработал мотор, зажглись фары. Антон уселся на заднее сиденье. Шофер бесстрастно смотрел в ветровое стекло. «Домой», — сказал Антон.
Доехали быстро.
Дом был пуст.
Зола предала его.