Чем пристальнее Антон смотрел на женщину, тем больше она ему нравилась. Она как бы состояла из нематериального: тоски, неких смутных идей, разочарования, горечи, усталости, прочитанных и читаемых книг. Это приближало ее к Богу. Но при этом она была вполне земной: ела-пила, добывала одежду, устраивала быт, с кем-то спала, а главное, как и все смертные, стремилась выжить. Тут был излом, слабое место. Антон ощутил желание немедленно завалить ее на стол. В противоречивом соединении нематериального — духовного — и телесного открывалась очередная правда о человеке, и она, как и все предыдущие, оказывалась малоутешительной. Соединение нематериального и телесного предстало своего рода эластичной переносицей — местом, где Бог постоянно держал красное пятнышко лазерного прицела. Антон, быть может, безо всяких на то оснований, подумал, что женщина стоит к совершенству много ближе прочих, доселе виденных им людей. Еще Антон подумал, что, решись он завалить женщину на стол, вряд ли бы она оказала ему действенное сопротивление. Таким образом идея совершенства изначально заключала в себе бессилие и слабость, так как всякий мог в удобный момент над ней надругаться. Завалить, как пришло в голову Антону применительно к данным обстоятельствам, на стол. Распять, как пришло в голову другим применительно к другим обстоятельствам, на кресте. И уж совсем нелепая мысль посетила Антона, что сущность Бога — бесконечность, и нет разницы, вечно ли куда-то идти, каменно ли стоять на одном месте, — и в первом и во втором случае узнаешь о Боге одинаково мало. Впрочем, то было чисто умозрительное заключение, которое расслабляло волю, уводило в сторону от конкретных дел, которых Антону сегодня предстояло переделать немало.
— Поверьте, — сказал Антон женщине, — я знал многих, кому жилось гораздо хуже, чем вам. Вы — Бабострас Дон! Я смотрел на лица присутствующих. Только вы можете так прихотливо фантазировать!
— Я — Бабострас Дон лишь в той мере, в какой можно смириться с хлебом, который ешь, — возразила женщина. — Я устала проклинать себя за то, что не могу питаться, скажем, землей или воздухом.
— Проклинать себя за хлеб — все равно что проклинать себя за то, что родился на свет, — возразил Антон.
— Скорее, за то, что нет сил расстаться с жизнью на этом свете, — добавила женщина.
Пол под ногами загудел. Антон догадался: заработала печатная машина.
— Принесите мне номер, — попросил Антон. — Народ мечтает узнать, какая будет завтра погода.
Женщина вышла. Вернулась с газетой.
— Будет жарко, — задумчиво сказала она.
— Если этот… вздумает перепечатать газету без прогноза, я его расстреляю! — громко прокричал Антон, так как не сомневался — сальное волосатое ухо Луи расплющено о дверь. — Мне бы не хотелось звать вас Бабострасом Доном, — произнес тише. — У вас ведь есть другое имя?
— Познакомимся в процессе работы, — припомнила женщина Антону его же Антоновы слова. И совершенно неожиданно: — Знаете, как бы я поступила на месте Бабостраса Дона?
— Как?
— Я бы все завалила завтра снегом.
— Значит, завтра в бесконечно волнующий человечество вопрос будет внесена исчерпывающая ясность, — усмехнулся Антон. — Мне кажется, — посмотрел на женщину, — мы с вами еще встретимся сегодня.
— Я знаю, — спокойно ответила она. — Это предопределено.
— До встречи! — Антон пошел к двери, твердо зная, что ближайшие час-два — сколько потребуется! — посвятит поиску приличных штанов.
— Меня зовут Слеза, — сказала ему в спину женщина.
Из редакции Антон поехал к Конявичусу. В приемной у главнокомандующего толпились посетители, из-за двери кабинета, как с другого берега реки, доносились не то чтобы возбужденные голоса, а как бы эхо возбужденных голосов. Антон с трудом пробился в кабинет. Секретарша — Антону до сих пор не доводилось видеть женщин со столь могучей грудью — долго не подпускала его к двери.
Кабинет главнокомандующего размерами напоминал зал. Конявичус сидел за столом где-то вдали, словно в другом измерении. Вокруг стояли люди, как по команде повернувшиеся и недружественно уставившиеся на Антона.
Антон долго шел по зеленому ковру. За спиной у Конявичуса на стене под незакрытыми шторами висел подробнейший план провинции, рядом гордо торчало старинное трехцветное — желто-зелено-красное — знамя с кистями и большими, решительно ничего не сообщающими Антону, золотыми буквами L.T.S.R. Он обратил внимание, что у преданно обступивших сидящего за столом Конявичуса людей на рукавах такие же трёхцветные нашивки. Вероятно, это были литовцы.
— Лаба дэнэ! — свирепо гаркнул огромный, до боли похожий на покойного Колю негр с самой широкой нашивкой на рукаве.
Антон подумал, что на такой хамский окрик лучше всего ответить из пистолета, но тут собрались профессионалы, с ними бы этот номер не прошел.
Он молча подошел к столу. Литовцы нехотя расступились.
— Нбоку поздоровался с тобой по-литовски. Ты не ответил, Антонис… — укорил Конявичус. — Пора тебе браться за язык предков.
Нбоку строго покачал головой, как, мол, не стыдно Антонису, он, Нбоку, уже, можно сказать, говорит на языке предков, как на родном.