— Так тут тот же принцип — газировано, чтоб всасывалось лучше, "качели" — то есть одномоментный ввод релаксанта и стимулятора — я уж не говорю о всякой химии типа красителя и консервантов, тоже печени подарочек.
— И прямо так вредно?
— Ну, на Западе такого "молодежного" пойла нет. Было, но запретили. Показатель? — Возможно.
— А для меня больший показатель, что коллеги из Джанелидзе говорили, вал идет панкреатитов у молодых совсем пациентов — да и на вскрытии — печенка у современных двадцатилетних — как у сорокалетних. Это для меня тоже показатель.
— Ладно, не такое пили. От одной не развалимся.
— И еще раз напомню — нам сейчас панкреатиты лечить сложно будет. И цирроз — тоже.
— Да поняли. Поняли…
— И нестояк еще до кучи!
— Ох, поняли… Хватит уж, а?
Общее собрание — или митинг — начался даже чуть раньше. Как я понимаю, собрались если и не все, то многие. Толпа жужжала, как большой рой пчел. Во всяком случае, так было слышно из нашего салона. Вместо трибуны использовали нашего "Найденыша".
Пока мы собирались в толще толпы началось какое-то движение — как оказалось кому-то били морду. Но за помощью ко мне никто не обратился, так что я и не понял — что там было такое. Наверное, отголоски разборок родителей с протестантами.
На БТР залез Овчинников. Голос у дядьки поставлен хорошо, не особо надсаживаясь, командир изложил вкратце ситуацию:
— Петропавловцы и петропавловки! У нас осажденная Крепость, каждый человек на счету, требуются общие усилия и потому от каждого, кто в Крепости находится, требуется полная самоотдача. Иначе не выживем. Поэтому безделье и всякое вредительство, снижающее нашу обороноспособность — является преступлением. Личной угрозой каждому.
Перед гарнизоном ставится вопрос — выгнать из Крепости трех типов, от которых пользы нет, а вред — есть? Работать не хотят, хотят Власти. При этом провалили самую простую задачу — и с большими потерями. Мало того, вчера один из их компании напал на медсестру в медпункте с целью изнасилования, за что и был убит.
Вот эти субъекты.
(На БТР поднялись двое уже виденных мной утром — и Друг Покойного. Поднялись даже где-то спокойно. Не знаю, то ли Михайлов пообещал им всяческих чертей в случае сопротивления, то ли пока не понимают, что дело идет к концу. Раньше-то еще и не такое сходило с рук…)
— Я требую, чтобы нам также дали слово! — голос у Друга Покойного тоже отлично поставлен.
— Наговорились, хватит — обрезает стоящий внизу Михайлов.
— Нет времени на дебаты. Сейчас те, кто считает, что выгонять этих дармоедов не надо — встает сюда, за БТР. Если таковых наберется больше половины — останетесь тут. Если меньше — вам в Никольские ворота — ну или в Иоанновские. — Овчинников спокоен как сидящий в Зоомузее Березовский мамонт.
— Я требую, чтобы хоть видимость законности была соблюдена!
— Будет соблюдена законность. Не видимость ее. Мы всего — навсего выгоняем вас оттуда, где вам не нравится. Как это делали в демократических Афинах. Вы при этом не являетесь гражданами Петропавловской крепости, никаких оснований для вашего нахождения здесь нет — и по правилам за хулиганство и неподобающее поведение сотрудники Заповедника имеет право выставить вас вон.
Тем временем из толпы выходят люди. Набирается неожиданно сотни три.
Но по сравнению с остальными — это очень немного.
Не половина.
Дальше правозашитник пытается что-то прокричать, но его ловко сдергивают с брони. В скором времени всех троих тащат мимо нас — в ворота.
Тут происходит задержка. У ворот лежит жердь, к которой привязан упокоенный вчера Надеждой деятель.
— Покойничка своего захватите — для достойных похорон — удовлетворенно говорит Михайлов.
— И не вздумайте в Неву выкидывать — тут вам не Ганг — добавляет полный мужик — он как раз в день нашего прибытия сюда отводил женщин в тюрьму.
— А если мы откажемся? — нагло спрашивает один из троих остракизнутых.
— Я рассказал этому парню, что вы назвали его обезьяной. — Михайлов показывает на казаха — пулеметчика, который с непроницаемой физиономией наблюдает за всем этим сверху.
— И что? Расстреляете нас, сволочи?
— Нет. Он вам прострелит по одной ноге каждому. И если не уберетесь быстро — прострелит и другую. А потом руки. Он знаете неторопливый. Но меткий. Хотите попробовать?
— Оружие нам дайте!
— Уже давали. Результат известен. Ничерта вы не получите!
— Минутку! — к группе подошел тот самый дылда — омоновец, который Дункан.
В руках у него швабра с какой-то гнусной тряпкой.
Что особенно удивляет — наиглупейшее выражение его лица.
— Эта, вы покойному кем приходитесь — вдовой или вдовцом?
— Что за издевательство!?
— Эта, никакого издевательства. Просто вам по наследству — вот штанишки покойного причитаются. И можете швабру взять — все какое — никакое оружие. Глядишь еще и станете людьми, по примеру дарвиновской обезьяны.
Правозашитник плюет нам под ноги.
— Мы вернемся! И вы еще горько пожалеете, быдло, мразь…
— Еще слово — и я тебя прострелю — серьезно и как-то очень убедительно говорит Михайлов.
Фонтан затыкается. Трое, взяв жердь с трупом, идут в ворота.
