Тут же сидя друг напротив друга, точнее враг напротив врага — изучали привычки, слабые места и придумывали как бы досадить посильнее. Та ненависть, практически средневековая, которая была тут в ходу — что у немцев, которые даром торчали у упорно несдававшегося города, что у наших, видевших весь немецко-финский гуманизм воочию на своем собственном городе и чувствовавших его не на политзанятиях, а на собственной шкуре заставляла придумывать самые разные ловушки и гадости противнику.
Дед рассказывал об аэростатах наблюдения — оказывается, это были довольно вкусные цели и их старательно уничтожали при первой же возможности. Наши навострились из вдребезги изодранных аэростатов делать приманки — драный и латаный списанный аэростат не мог уже поднять корзину с корректировщиком, а вот имитацию корзины с соломенным чучелом в обносках и двумя кружками из жести с консервной банки на "лице" (издалека — точно бинокль посверкивает) — в последний раз мог. И поднимал.
Соответственно противник покупался — а он покупался практически всегда, потому что как наши солдаты ненавидели "раму", так и немцы ненавидели "колбасу" — по "колбасе" и стоявшей внизу полуторке с лебедкой начинала работать артиллерия или прилетала парочка истребителей. Потом истребители перестали присылать — к 43 году ленинградская истребительная авиация насобачилась в достаточной степени, чтоб устроить баню паре немецких истребителей, да и нередко шуточка с "колбасой" поддерживалась и зенитным огневым мешком. Тем более в этом случае у зенитчиков были развязаны руки, и они не опасались задеть корректировщика.
Героическое чучело мало того, что заставляло немцев потратить кучу дефицитных снарядов, но и позволяло одновременно разведать, засечь и привязать к карте артпозиции противника.
К 44 году уже соседей знали хорошо. Отработали такой метод борьбы с дальнобоями, до которых не могли достать по причине удаленности — как только те начинали работать по городу — наши орудия начинали долбать по доступным по дальности разведанным целям — штабам, складам, дорогам. Немцы нервничали, перебрасывали огонь на подавление беспокоящих их батарей и в этой собачьей свадьбе город оставляли в покое.
К слову — немцы сперваначала тоже использовали аэростаты наблюдения. Но если в Ленинграде была неплохая база по их производству и ремонту, то видно у немцев с этим не заладилось — чем дальше, тем их поднимали реже, а сбивали чаще. Потом вообще перестали этим заниматься, аэростаты кончились и немцы перешли на авиакорректировку, которая была менее точной по результатам да и обходилась дороже.
Активно работали звукометристы. Дед рассказывал, как при нем накрыли пропагандистскую установку противника — заговорил вечером репродуктор, причем где-то довольно близко. Речь шла о том, что вот красноармейцы сидят в окопах, а у Сталина Орлова в голом виде на столе танцует…
Дед пока это слушал, подошел его командир и сказал, что ничего, сейчас звукометристы сделают цель (с двух направлений устанавливается наибольшая сила звука, потом на пересечении этих направлений делается засечка, потом по засечке готовятся данные для стрельбы — и залп.). И действительно скоро батарея отбабахала по засеченной цели и. похоже, накрыла установку — больше тут не выступали. А батарею пришлось переводить на другую позицию, потому как и с нашей стороны громкоговорители эти с пропагандой выполняли двойную задачу — наговорить гадостей противнику и попутно засечь и идентифицировать открывших огонь. А потом и прихлопнуть.
Вначале это получалось почти самоубийственно, а потом наловчились репродуктор держать на удалении от громкоговорящей установки. Репродуктор разносило, а машина оставалась целой.
Дед отметил, что данная передачка у бойцов вызвала недоумение и они посчитали, что че-то пропагандеры противника перепили — с чего это на столе танцевать… Глупость какая — на столе же там всякое вкусное стоит… (Вообще-то в России раньше на столах танцевали токо две группы населения — купцы, да российские литераторы. Куприн, вот вроде засветился.) Поэтому солдатня этот посыл не оценила и решила — врут, как сивые мерины…
Немцы тоже активно занимались звукометрией. По Ленфронту ходил рассказ, что немцам удалось накрыть успешно вернувшуюся с задания разведроту — пока праздновали возвращение, немцы сориентировались по звуку не то баяна, не то патефона — и врезали, искалечив мало не полроты.
В 1942 году пал Севастополь. Дед сильно переживал по этому поводу — в Севастополе воевал его младший брат Витька. Повезло так братьям — оба в блокированных городах оказались.
Витька был красавчик и очень удачлив — с самого детства. Причем во всем везло — всем на зависть.
Даже в Ленинграде — его прописали раньше, чем моего деда, хотя дед и жил тут дольше.
На действительную службу Витьку взяли на флот — почему-то Черноморский. В письмах он поддразнивал брата, что и тут — Никола на севере мерзнет, а он на курорте, да на флотских харчах…
