Так же как в Ленинграде противники старались поизобретательнее напакостить враг врагу. Например, когда в город прибыло весьма ненадежное подкрепление с Кавказа и возникло серьезное опасение, что эти "бойцы" постараются как можно быстрее сдаться немцам, именно морпехи устроили изящную провокацию — с белыми тряпками кинулись якобы сдаваться — немцы заинтересованно не стреляли, а с нашей стороны как раз пошла пальба "по дезертирам".
Подбежав на гранатный бросок морпехи, закидали немецкий окоп гранатами, а потом сошлись "в ножи". Те из немцев, кто смог — дернул во вторую линию, морпехи похватав, что подвернулось под руку из трофеев, тем же духом рванули назад, а их отход прикрыли стенкой взрывов минометчики и артиллеристы. Вылазка оказалась очень успешной.
А потом на этот участок поставили ту самую ненадежную часть. Несколько попыток перейти на сторону противника закончились весьма ожидаемо — перебежчиков немцы сладострастно уложили очередями по коленкам у самых своих окопов и потом с упоением и восторгом долго добивали ползающих и воющих раненых. В дальнейшем эта часть воевала нормально — как и остальные.
Сейчас жалею, что не узнал — имел ли дед Витя отношение к этой эскападе.
Корабль, с которого он списался на берег — у него на глазах накрыло бомбами. Виктор, когда рассказывал об этом — всегда плакал. Меня это страшно огорчало и раздражало — ведь если он герой, то никак не должен плакать. Вроде как у меня нет повода не верить деду, который говорил, что Витька воевал отлично, а с другой стороны — плачет, как девчонка… Фу!
Виктор был на берегу, как в амфитеатре и видел отлично все, что там внизу происходило. Несмотря на бомбежку, как только "шарнуло" он вскочил на ноги, не понимая, что делает, а когда увидел, что корабль заваливается носом, ноги стали ватными и он сел и заплакал.
А внизу уже только корма торчала…
И все меньше и меньше…
Я только недавно увидел запись того, как в современный эсминец попадает торпеда — потому мне сейчас понятнее, что означали его слова "вбило в воду".
Такая деталь: я не знал, на каком корабле служил краснофлотец. Почему-то считал, что никак не меньше, чем на крейсере. Ну, как же — ясен день, что никак не меньше…
Но, похоже, что детская гордость ввела меня в заблуждение — выяснил я, что потопленный в Севастополе крейсер "Червона Украина" хоть и завалился на нос, но тонул несколько часов и экипаж его оставил организованно (кто выжил после бомбежки). Так что, похоже, что мой родич служил на куда более мелкой лайбе, как это ни печально для детского самолюбия…
А дальше все слилось в сплошной череде боев. Говорят, что Севастополь взял Манштейн.
Севастополь взяли немецкие артиллеристы. Такого шквала огня Виктор не видел, как это было в последнем штурме. По его словам немцы не жадничали тратить снаряды даже на отдельных бойцов, и артиллерия шла на прямой наводке чуть ли не в пехотных порядках, гася любое сопротивление, раздалбывая очаги обороны…
Потом он оказался практически в городе. Посмотрел на эвакуацию — а по его словам на каждую посудину набивалось народу сверх всякой меры и доходило до стрельбы по своим, когда лезшие на борт грозили потопить посудину — лупили из автоматов и пулеметов по своим свои же. На берегу были толпы безнадежно ждущих спасения людей. По слухам командование уже увезли или уже увозят. Пошло к тому, что каждый сам за себя… И тут два его закадычных дружка, с которыми были не разлей вода чуть не с Одессы — сказали вдруг: "Витюх, мы решили сдаться немцам. Город считай, сдали, чего тут тянуть… ты с нами?"
Уповая на свою удачливость, он отказался. Надеялся, что либо просочится, либо — не бросят же всю кучу народу просто так! И еще такая мысль в голову ему пришла — "Пристрелить бы их, сволочей! Но у меня винтовка — а у них две. Не успею. Второй меня свалит." Похоже, что и бывшим дружкам похожие мысли в голову пришли — расходились спиной вперед, держа под контролем каждое движение друг друга.
И разошлись.
Навсегда.
Решил, что стоять в толпе у воды смысла нет. Даже если кто и придет спасать — тут не сядешь. И попытался просочиться берегом. Ничего из этого не вышло. Мешок оказался плотно завязан. Оказался в группе из пары десятков сбродных разных людей, незнакомых друг с другом, у большинства уже и оружия не было. Он оказался самым богатым — у него еще было три патрона. Группа пыталась двигаться, хотя раненые тяжелели с каждой минутой. Да и те, кто был не ранен — совсем уже обалдели — и голодные и оглушенные и подавленные. Страшно бесила прозрачная вода у берега. Пить хотелось люто, некоторые пытались пить морскую воду, но только блевали потом судорожно и тяжко. Мозги не работали, апатия одолевала — к тому ж еще и не спали толком который день.
Единственно держались совершенно нелепой и дикой надеждой, что вот всплывет сейчас рядом подлодка, или подойдет катер… Хотя Виктор как моряк отлично понимал, что при такой плотности осады никаких катеров уже не будет, но сам — надеялся. Изо всех сил — надеялся.
