Но я уверен, что по ней попали все, кто стрелял. А еще мне показалось, что это была странная, карикатурная — но определенно человеческая голова. Помнится, так французские ехидные карикатуристы изображали своего короля — Луи Филиппа. Вроде как и не король, но всем ясно, что такое — груша в карикатуре…
Саша тем временем снова подбирает свою пилу. Фонарик опять в люке.
— Ну, что там у вас — кричит из-под БТР Вовка.
— Неясно. Обстреляли — были попадания. Но смотреть все равно надо, Володя. Глянь еще раз, аккуратно.
Вовка сторожко лезет к лобовым стеклам.
Прикладывается.
— А завоняло ацетоном — замечает он со своего наблюдательного пункта.
— Это-то и сами чуем. Ты что там видишь?
— Лежит какая-то туша на командирском кресле. Большая!
— На что похожа?
— Да хрен ее знает. Саша, доверни пилу градусов на тридцать! Не так, наоборот!
— Что наблюдаешь?
— Еще доверни! Ниже! Стоп! Вот так держи!
— Не томи! Что там?
— Тетеха толстенная! Мертвая! Башка разбита в хлам. Зараза, она же всю сидушку изгадит!
— Еще что?
— Не пойму. Но вроде как больше там никого.
— Саша, дай-ка доворот — посвети в глубину.
— Чисто! Она одна тут была!
Дальше возникает небольшая заминка. Подхожу ближе, слышу, как опер говорит Николаичу:
— Эх, жаль риального патсана потеряли. Как бы он тут был к месту!
И слышу, как в ответ Старшой заявляет:
— Так я и пустил бы эту тупую обезьяну к пулеметам!
Понимаю, что кому-то надо лезть внутрь. Ясно, что это не очень охота делать, но придется.
Лезет сам Николаич. Через минуту из недр БТР гулко раздается:
— Там, наверху! Разблокируйте люки!
Вовка отгоняет на пару метров УАЗ, Семен Семеныч пыхтя, выдергивает лопату.
Люки один за другим начинают распахиваться.
— Доктор, давайте сюда с камерой!
Иду, прикидывая, что надо делать, чтоб снимать в темном салоне.
Внутри не так уж и темно, серый пасмурный денек дает достаточно света, чтобы через открытые люки сделать хоть и темноватую, но внятную съемку. Воняет около машины изрядно — и ацетоном, и мертвечиной, и особым запахом подгнившей крови…
Я никогда раньше не заглядывал внутрь бронетехники и разобраться сразу в скопище всяких прибамбасов достаточно трудно. Почему-то сразу заметны какие-то коричневатые мешки — один свисает сверху — из башенки, да еще такой же — на спинке водительского сидения. Понимаю, что оно водительское потому, что там автомобильный руль и приборная доска.
Зато глаз ухватывает то, что мне привычнее видеть — размашистые потеки бурой, засохшей уже несколько дней тому назад, крови на покрашенных белой краской стенках, рваный мужской полуботинок, драные цветастые тряпки в подсохшем кровавом киселе, покрываюшем пол БТР (Николаич как раз тоскливо смотрит на подошву своего берца, только что выдернутую из этого киселя с ясно слышимым хлюпом.), какие-то ярко-белые осколки костей, и конечно же — здоровенную желтовато-синюшную тушу впереди — там, где сидения водителя и командира.
— Погодите сюда пока лезть! Ботинки поберегите!
— А что делать?
— В УАЗе стопка полиэтиленовых пакетов из «Зеленой страны». Наденьте поверх!
А, точно — как эрзац-бахилы.
— Дима, тащи веревку! Потолще! Доктор — несколько мешков сюда и камеру отдайте кому-нибудь. Саша, умеешь снимать?
— Умею, чего тут хитрого.
— Возьми камеру и продолжай съемку!
— Для чего мешки?
— Покойницу выволакивать будем. А мешки — чтоб с головы не текло на сидушки, когда потянем.
Понятно. Хотя по габаритам покойная килограмм на двести тянет, не меньше. Ну да УАЗом дернуть — лишь бы в люк бортовой пролезла. Если не пролезет — будет хуже, ну да в БТР и так уже все загажено.
Шурша своими бахилами, аккуратно лезу вперед. Да, голову раскроили залпом изрядно. Хорошо догадался перчатки хозяйственные натянуть, теперь, стараясь не слишком измазаться, подбираю в пакет перепутанные лоскуты кожи, куски костей и мышц в пакет.
Мозговой череп, разнесенный почти вдрызг — и впрямь втрое, если не больше, уступает могучим челюстям. Челюсти в пакет запихнуть удается с трудом. Зубки мелкие, треугольные, очень непривычные на вид. И их действительно очень много.
Вот поэтому и груша получилась. Вижу свисающее вбок маленькое, явно женское ухо с сережкой. Если бы этот упокоенный кадавр улыбнулся — то улыбнулся так широко, что мочки ушей в рот попали с серьгами вместе…
— Готово! Замотал голову!
— Принимай веревку! За щиколотку возьми!
Легко сказать — щиколотку-то сразу и не найдешь — стопа изменилась весьма сильно и стала похожа на собачью.
— Погодите, я сам узел завяжу. (Николаич возмущенно пыхтит, распуская мой дурацкий бантик и завязывая узел какого-то хитрого типа, что в грубых перчатках из черной резины делать непросто.)
Конец веревки там снаружи уже привязали к УАЗу.
— Володя! Давай помалу! Доктор — сдвиньте в сторону сиденье стрелка — тыкает пальцем Старшой на приделанное к штанге из башенки простенькое металлическое креслице.
Складчатая рыхлая туша, похожая чем-то на моржовую, но раскрашенная в мерзкие цвета разложения с черноватым сетчатым венозным рисунком медленно скользит к выходу, сгребая собой с пола кровяное желе.
