Он кивнул. Когда принес стакан обратно, я сунул ему в руку стодолларовую купюру. Он в испуге вытаращился.
– Не реагируй, – сказал я, тоже покосившись на Гарри. – У меня вопрос. – Я вынул из кармана Александрину фотографию, подтолкнул к нему по стойке. – Узнаешь ее?
Не поднимая головы, он позвенел стаканами.
– Уберите с бара, – шепнул он. – Тут камеры.
Я сунул фотографию в бумажник. Если кто смотрит, будем надеяться, решит, что я показал парнишке портрет своей дочери – или, с учетом местной клиентуры, моей несовершеннолетней восточноевропейской подружки, которая ни слова не знает по-английски.
– Помоги, а? – сказал я.
Мальчишка скосил глаза вправо, почесал щеку:
– Ну да, она была нарушение.
– Что-что она была?
Он опять зазвенел стаканами.
– Нарушение безопасности недели три назад. Внизу ее фотка висит.
– А что случилось?
– Простите. Я не могу. Меня в говне утопят, если…
– Вопрос жизни и смерти.
Парень снова испуганно захлопал глазами. Ему бы разносить газеты или командовать бойскаутами, а не в этом заведении ишачить. Я выудил из кармана еще сотню, потянулся за черной барной ложкой и уронил купюру к его ногам.
Он нагнулся, подобрал купюру и принялся сортировать красные салфетки, помеченные одиноким черным «О» – если приглядеться, не буквой, а открытым ртом – кричащим ртом.
– Она атаковала гостя, – тихонько бормотнул парнишка.
– Атаковала?
– Ну, типа, напала на него. Я так слыхал.
– Каким образом?
Распространяться он не захотел – или сам не знал.
– На какого гостя?
Он опасливо глянул на Гарри, взял полотенце и потер стойку.
– Зовут Паук.
– Как-как?
Он пожал плечами:
– Кликуха такая.
Его слова любопытным образом подействовали на женщину. Все это время она потягивала коктейль, не обращая на нас внимания, но теперь развернулась на табурете и попыталась сфокусировать на мне затуманенные глаза.
Парнишка серебряными щипцами восполнял убыток мараскиновых вишен в хрустальной вазе на стойке. Вишни, как ни странно, были совершенно черны, до самых черенков, и сплошь парные близнецы.
– А на самом деле как его зовут? – спросил я, непринужденно прикладываясь к стакану.
Он покачал головой. Не знает.
– Сегодня он здесь? Можешь показать?
Он нервно облизнулся, открыл было рот, но, увидев что-то за моим плечом, схватил пустую коробку и, опустив очи долу, удрал за дверь, под защиту тосканских красот.
Интересно, что его спугнуло.
Сквозь толпу, взглядом приклеившись к губастой женщине в лиловом, шагал немолодой мужчина с шипастой седой шевелюрой. Подошел, нагнулся, что-то шепнул ей на ухо.
Женщина в панике вздернула голову. Он схватил ее за голый локоть и рывком стащил с табурета – коктейль пролился и оставил на платье уродливую темную рану. Женщина обиженно забормотала что-то на иностранном языке – за музыкой я не расслышал. Затем она кинулась прочь, пробилась сквозь толпу в центральном салоне, одолела лестницу и слиняла в один из темных проходов.
Я отвернулся к стойке и глотнул скотча, не обращая внимания на мужика, хотя он теперь сверлил взглядом меня.
– Мне кажется, мы не знакомы, – заметил он.
– Вам не кажется, – ответил я.
– Давайте это исправим.
– Я гость Фадиля.
Он опешил. Наверняка менеджер клуба. Дорогой костюм, беспроводная гарнитура, выкаченная грудь – типичный неуверенный в себе коротышка, добившийся власти. Он уже готов был отчалить, но, оглядев меня с головы до ног, заметил следы соли на брюках и насупился:
– Откуда вы знаете мистера Бурдажа?
– Поинтересуйтесь у него.
– Пройдемте со мной, будьте любезны.
– Я бы хотел допить.
– Пройдемте со мной, или у нас будут серьезные неприятности.
Я оглядел его со скучающим негодованием:
– Уверены?
– А как по-вашему?
Я пожал плечами, неторопливо допил скотч и встал.
– Вам же хуже, – сказал я.
Если это его хоть чуть-чуть осадило, виду он не подал: деревянно шагнул к ступеням, уводящим в центральный салон, и оглянулся.
Это добром не кончится. Я пошел следом и в толпе испытал еще один неприятный приступ головокружения. Точно, споткнувшись об реальность, нырнул в другое измерение. Очевидно, стены-обманки расписывались с расчетом на созерцание отсюда, потому что все они виделись теперь очень четко. Прибрежные города кипели жизнью. Поля с подсолнухами рябили на ветру, и над ними распахивалась воронья стая, невластная, впрочем, улететь. Сотрясались бромелиевые в джунглях, крался некий темный зверь. Над парапетом извивалась змея. Даже пульсация музыки набрасывалась на меня со всех сторон. Я взаправду чувствовал, как шею обжигает солнце. Мы проталкивались в тесноте, среди костюмов и галстуков, девушек, мальчиков в платьях – не из ткани, похоже, а из рыбьей чешуи, – и сквозь музыку я улавливал обрывки разговоров: «прийти сюда», «иногда», «я согласен», «водные лыжи».
Надо взять себя в руки и двигаться к выходу – срочно. Направлялись мы, видимо, к одному из этих темных ходов в стене, и будь я проклят, если пойду за мужиком туда, где мне переломают ноги, а то и что похуже.
Глаза метались по стенам атриума в поисках двери в кладовую, но она затерялась в блеске декораций.
