Инфанта достала из недовольной посудомойки стакан, налила в него воды и, усевшись на пол, стала с ее помощью проталкивать в себя оставшийся в чашке виски.
Через пару минут она наконец почувствовала спасительное опьянение.
Сполоснув под кухонным краном лицо, вернулась к убитому.
Тащить тело еще один лестничный, ведущий к подвалу пролет стало полегче.
«Неудивительно, что Виолетка любит прибухнуть… Да и вообще, неудивительно, что люди пьют, всего-то сто граммов — и все, как под наркозом, притупляется. Так они глушат свои страхи, заливают напрасные надежды, затыкают горечь нарывов…»
Прежде чем сбросить тело слуги в подвальный люк, она осмелилась наконец заглянуть ему в лицо.
Ей показалось, что пес ободряюще подмигнул ей своим угольным глазом.
Инфанта перевела взгляд на стену. Истертые цветы на обоях начали перемещаться, будто старухи, которые едва заметно двигали друг друга своими сморщенными телами и шептали:
«Мы все видим! И обязательно об этом сама знаешь кому расскажем».
— Да уж, дружище! — Инфанта присела на корточки и похлопала по плечу распластанное перед ней горячее тело. — Не повезло нам с тобой… Мы даже пить не умеем. Мы не умеем быть обычными людьми. Хотя нет — я почти научилась! Я та-а-ак влюбилась! А ты хотел помешать! Нельзя мне мешать. Нельзя меня предавать. Думаешь, я не знала, что ты хотел сделать? Если бы я не подобрала тебя тогда на вокзале, ты бы вернулся туда, к ней… И убил бы того, кто ее у тебя украл… И гнил бы сейчас в тюрьме. А теперь ты будешь гнить в этом подвале. Не хочешь сказать мне спасибо?! Я продлила твою никчемную жизнь: ты не знал нужды и голода, имел крышу над головой, разок поимел меня… Но сейчас уже было нельзя! Совсем нельзя! Во мне появился свет, а ты хотел его погасить! Хотел, чтобы я навеки осталась с тобой, во тьме?! Так отправляйся в нее один!
Сдвинув крышку люка, Инфанта схватила пса за ноги.
Почувствовав прилив невиданной силы, она в два толчка сбросила тело в подвал. Покатившись по ступенькам простенькой деревянной лестницы, тело с глухим стуком ударилось о бетонный пол.
Инфанта задвинула люк.
До отъезда на Бали ей было необходимо избавиться от трупа.
Как именно — она решила обдумать завтра.
Что на самом деле случилось с Ольгой, так никто и не узнал.
В день трагедии и еще много дней после соседи — их всех разом как прорвало — вспоминали и говорили всякое.
Кто-то, как и Маргарита Ивановна, в то лето встречал Рыбченко в магазине или на улице; кто-то не заострял на этом внимания, а кто-то, как и домушница, поражался неожиданным изменениям в ее речи и внешнем облике.
Одна из соседок, девчонка-подросток, выгуливая по утрам собаку, якобы видела, как Ольга выходила из дома, расположенного от их через два двора.
Одна из подъездных мамаш дружила с женщиной, дочка которой училась у Рыбченко в музыкалке.
Узнав о случившемся, та женщина предположила, что строгая педагог в свободное время серьезно выпивала.
Но Варя знала, что это не так. В свободное от работы время, которое она до поры до времени частенько проводила в ее обществе, Ольга ни разу не была замечена ни пьяной, ни с похмелья.
Да и тщательный осмотр трупа, который по просьбе Вари сделали местные коллеги, подтвердил: в момент смерти Ольга была совершенно трезва, а отсутствие при вскрытии характерных для пьяниц признаков говорило о том, что дело было вовсе не в алкоголе.
Водитель, ныне покойный сосед из пятой квартиры, носивший столь не соответствовавшую хмурому обветренно-красному лицу жизнерадостную фамилию Кондитеров, за пару недель до случившегося видел Ольгу с каким-то мужчиной. Поздним вечером они вышли из его пустого троллейбуса на остановке, расположенной как раз через два двора от дома. Кондитеров рассказывал, что не придал этому никакого значения, он даже не был уверен в том, что в троллейбусе была именно Ольга.
— Ржала как сумасшедшая! И все обвивала, как цыганка, того мужика. И одета не по-нашему ярко. Так девки молодые одеваются. Подумал, хохотушка эта очень похожа на мою соседку с пятого. Но Ольга-то, сколько ее помню, молчаливая была и все в учительских тусклых платьях ходила…
Хоронили Ольгу Рыбченко несколько соседей. Варя в тот день, как обычно, работала.
Участники короткой процессии, испытывая какой-то коллективный стыд за ее жуткий поступок, не смотрели друг другу в глаза.
Все без исключения сослались на занятость, а потому поминки собирать не стали.
О покойных либо хорошо, либо — никак. В этом случае «никак» было особенно мрачным.
Организацией похорон занималась Маргарита Ивановна.
У нее же и нашлась телефонная книжка Рыбченко, которую милиция, за отсутствием состава преступления, после короткого расследования отдала Варе.
Пытаясь найти хоть какую-то Ольгину родню, домушница обзвонила тех немногих, чьи номера в ней были записаны. Все эти люди оказались либо родителями учеников, либо людьми-«функциями»: среди них была сотрудница ЖЭКа, два настройщика пианино, бывший и новый директор музыкальной школы.
Большинство номеров принадлежали организациям: «театральная касса», «поликлиника», «ремонт обуви».
