Даже Варин домашний, записанный на букву «С», был обезличен — она значилась в Ольгиной книжке как «соседка».
О душевной болезни Ольги много не рассуждали, ведь в те времена никто серьезно не относился к психическому здоровью.
На учет в психушку в основном попадали неудобные режиму асоциальные шизофреники-диссиденты, махровые наркоманы или уж откровенно буйные…
Если ты не убиваешь в парках по ночам, не бегаешь голышом по улицам, исправно ходишь на работу, не ведешь ни с кем подрывающих устои общества разговоров, значит, твоя душа условно здорова.
Из имеющихся фактов и предположений Варя, чаще остальных соседей контактировавшая с покойной, составила собственную версию произошедшего.
В том, что в деле замешан мужчина, она, интуитивно ощущавшая силу болезненной страсти, что до времени дремала, как зверь, в пианистке, даже не сомневалась.
А был ли этот мужчина вновь появившимся в ее жизни Регининым отцом или другим мужиком, не так уж важно.
Ясно было одно: наличие маленького ребенка (существование которого Ольга, имевшая собственную трехкомнатную квартиру, перед случайными знакомыми, скорее всего, скрывала, предпочитая зависать где-то целыми днями и ночами) стало для нее мощнейшей преградой на пути к личному счастью.
Багровые следы от веревки на запястьях найденной в квартире малышки, чудовищная свалка из отходов того, чем питалась запертая в квартире девочка — рыбные консервы, яблочное пюре, трехлитровые банки сока, — все это, как и то, что Ольга не оставила предсмертной записки, говорило в пользу давнего психического заболевания.
Варя отлично помнила идеальный порядок в квартире Рыбченко.
Настолько идеальный, что каждый раз, когда спускалась в свою квартиру, ей становилось стыдно оттого, что она не уделяет чистоте и порядку такого пристального внимания.
За дверью вскрытой в тот августовский день квартиры был даже не бомжатник, там была зловонная помойка, безбожно, беспощадно визуализировавшая Ольгино отношение к вдруг ставшему ненужным хламу в лице собственной дочери.
Вероятнее всего, Регина, выдрессированная Ольгой, до определенного момента тихо сидела в квартире, смиренно ожидая загулявшую мать.
Изредка появляясь, та кормила ее, но не считала нужным прибраться.
А затем произошло нечто, заставившее Ольгу, хладнокровно забившую ватой межоконные пространства в детской — чтобы с улицы ничего не было слышно! — привязать дочь к батарее и, появляясь в квартире все реже и реже, бросать ей, как собаке, непригодную для ребенка еду.
Судя по количеству мусора во вскрытой квартире, девочка просуществовала в таких условиях довольно долго. А судя по испражнениям — моче и калу, размазанным по полу детской у окна, привязана Регина была лишь в последние сутки-двое.
Перед тем как повеситься, Ольга дочь отвязала.
Ни на один вопрос о маме: «Когда она пришла в последний раз? Что говорила? Просила ли о чем-нибудь?» — шокированная, грязная и исхудавшая малышка ответить не могла.
Но и взрослые, одни — без толку суетливые, другие от ужаса открывшейся картины буквально онемевшие, ее особо не расспрашивали.
Экспертиза показала, что Ольга провисела в веревочной петле, закрепленной на крюке от люстры, около суток.
Прежде чем наложить на себя руки, она забаррикадировала дверь своей комнаты тяжелым комодом.
И даже в этом решении словно расписалась в своей огромной и страшной нелюбви к мечущемуся за дверью ее комнаты по пустой, загаженной квартире ребенку.
Невзирая на версии окружающих, Варя была уверена в том, что Ольгу оставил мужчина.
Он мог оказаться женатым или, как Регинин отец, временно проживающим в городе, мог, в конце концов, просто с ней наиграться.
Душевнобольные живут в искаженной реальности.
В какой-то страшный, возможно, самый страшный момент своей жизни Ольга поняла, что снова оказалась в плену иллюзий. Крупица остававшегося в душе пианистки здравого смысла заставила ее признать полное поражение.
Выход в реальность был один — физическая смерть.
Через несколько дней после похорон Варя ожидала на остановке троллейбус. Подошел Кондитеров. Его худощавое, с впавшими щеками язвенника лицо было привычно неприветливым. Сдержанно кивнув, сосед встал поодаль. Когда подошел троллейбус, ставший в свой выходной обычным пассажиром Кондитеров, войдя в салон, неожиданно сел рядом с Варей.
Несколько остановок они проехали в полном молчании.
— А ведь она даже красивая была, — вдруг тихо сказал сосед.
— Кто? — не желая развивать и без того не оставлявшую ее днем и ночью тему, сухо спросила Самоварова.
— Да ебанашка эта с пятого.
Сглотнув, Варя пожала плечами:
— Мужчине виднее.
— И ведь вспоминать-то о ней спустя годы будут только то, что она самоубийца.
— Она еще и убийца. Сложись все иначе, девочка могла погибнуть, — после тяжкой паузы ответила Варя.
Весь оставшийся до нужной ей остановки путь они проехали в молчании.
Первое, что почувствовала, проснувшись, Инфанта, была нестерпимая головная боль.
