Петр был растерян. Они переживали сейчас первую серьезную размолвку. До сих пор ссорились иногда из-за пустяков: кто-то опоздал, кто-то не выполнил какого-то обещания, что-то не так сказал. Порой спорили из-за книг, кинофильмов, вкусов, мнений.
Но сегодня разлад впервые возник на почве ревности.
Нина сидела за одной партой с красивым, холеным мальчиком — Юрой. Среди мальчиков Юра был примерно тем, кем Нина среди девочек, — признанным «номером первым». Он великолепно играл в теннис, пел под гитару песни собственного сочинения, тоже знал английский язык, элегантно одевался, был остроумен, умен, отлично учился. Казалось бы, роман между Ниной и Юрой неизбежен. Но романа не получилось. Юра, правда, попытался ухаживать за своей соседкой по парте, красиво и изящно, как он делал все. Но, встретив с Нининой стороны лишь вежливое внимание, легко отступился. В него и так были влюблены все девчонки «класса и окрестностей».
У них сложились с Ниной хорошие товарищеские отношения.
Но на этом злосчастном вечере, то ли выпив немного предварительно, то ли вообще от избытка чувств, Юра смотрел на Нину своим самым магнетическим «взглядом № 1», как он сам любил шутить, а стоило Петру отойти, немедленно приглашал ее танцевать. Танцевал же он прекрасно, что нельзя было сказать о Петре.
Провожая Нину на место, нежно брал ее под локоток, многозначительно пожимал руку. И наконец, в каком-то укромном уголке зала (но так, чтоб Нина слышала), окруженный замиравшими от восторга девчонками, он спел недавно сочиненную им душещипательную песню, где имя «Нина» рифмовалось с «морем синим», «быть любимым» и так далее.
Когда вся ватага школьников ринулась к барже, как-то так получилось, что Петра оттерли, он отстал, а Юра, взяв Нину за руку, стремительно увлек ее вперед, добежав до цели, поднял сильными руками и перенес через борт.
Вот и все.
Для Петра же все это не прошло даром. Постепенно его стало раздражать поведение этого «смазливого красавчика».
И переполнилась чаша терпения, когда Юра переносил Нину через борт баржи. Петру привиделось, что Юра поцеловал девушку.
Вот тогда-то он впервые в жизни испытал чувство ревности. Сначала он даже не понял. Просто у него вконец испортилось настроение, он готов был выкинуть соперника за борт, сказать Нине оскорбительные слова и, бросив на нее взгляд, полный невыразимого презрения, удалиться навсегда!
Однако ничего этого он не сделал, а с удивлением сказал себе: «Да, я ревную! Нину! Мою Нину!» Он был настолько поражен своим открытием, что решил немедленно поделиться им с… Ниной. Он подбежал к ней, но она не дала ему вымолвить слова:
— Тише ты, слышишь, Юрка поет! Это моя любимая песня. Замечательная!
— Когда кончишь слушать этого дурака, приходи ко мне на корму, — довольно громко сказал Петр и ушел.
Нина с удивлением смотрела ему вслед.
А он шел на корму и ругал себя. Почему «дурака»? Юрка был совсем не дурак. Почему не послушать? Песня ведь действительно хорошая. Это он повел себя как дурак. И вообще… А зачем он ее поцеловал? Почему она позволила? Буря чувств бушевала в его душе, пока, стоя у борта, он смотрел на расплывающийся за кормой клин.
Потом подошла Нина, просунула свою руку под его, прижалась к нему и неодобрительно сказала:
— А ты свинья.
— Я? — возмутился Петр. — Я? Может быть, ты?
— Ну знаешь… — Она выдернула руку.
— Знаю, очень даже знаю! Тебе не стыдно было крутить с ним весь вечер?
— Я? Крутила? Как тебе не стыдно!
— А зачем ты разрешила ему поцеловать себя? Я же видел!
Тут у Нины даже не нашлось слов. Она только смотрела на Петра широко открытыми глазами и молчала.
— Да, я видел, — упрямо, но уже спокойно повторил Петр.
— Ну вот что, — сказала наконец Нина, обретя дар речи. — Это наша последняя встреча. Ты не только грубиян, ты еще и врун… Ты… — Она отвернулась и заплакала.
Петр растерялся.
— Но я же видел, — совсем упавшим голосом снова повторил он.
— Ничего ты не видел, — Нина повернула к нему лицо, нос у нее покраснел, щеки были мокрыми, — не видел, потому что этого не было! И не могло быть. Я бы никогда ему не позволила! А ты нахально наврал, только чтоб испортить мне весь вечер. Нарочно испортить! Я знаю.
Теперь Петр чувствовал себя виноватым. Нехитрые слова «никогда бы ему не позволила» сразу успокоили его. Он испытывал жгучее раскаяние, не знал, как исправить дело.
— Ну не надо, — просительно говорил он, — ну извини, ну мне так показалось. Ну могло мне показаться? Далеко ведь было…
— Нет, не могло! — хлюпая носом, но уже успокаиваясь, твердила Нина. — А если плохо видишь, купи очки. Отелло нашелся. Может, еще задушишь?
— И задушу! — уже улыбался Петр. Он воровато огляделся и, убедившись, что никто не обращает на них внимания, крепко сжав ее в объятиях, поцеловал. — И задушу!
— Сумасшедший, — Нина пыталась поправить прическу, — действительно задушишь. Народ же кругом…
Примирение состоялось, но Петр позже еще не раз с дрожью вспоминал испытанное им тогда жуткое чувство — ревность. Брр! Не дай бог!
А через два дня Нина уехала.
