«Если б ты знал, как здесь замечательно! Какое море — теплое, голубое. Всюду солнце, зелень. Я целый день лежу на песке, по сто раз лезу в воду. Учусь стильно плавать. Санаторий красивый. Мама с папой не мешают, у них уже компания, сидят, играют в какие-то мудреные игры, рассуждают о важных вещах. Моего возраста никого нет. Но я не скучаю. Уж очень хорошо на пляже, в садах, в горах. Я подолгу гуляю…
Все здесь хорошо, — заканчивалось письмо, — не хватает только тебя. Ах, как бы было здорово, если б ты был тут, рядом со мной, на пляже! Уж мы б с тобой поплавали! И не думай, я никогда серьезно курить не буду, не бойся. Скорее бы нам опять быть вместе. Люблю. Скучаю. Целую. Твоя Нинка».
Петр вздохнул с облегчением. Опять «люблю», «скучаю». Значит, все в порядке. Только как понимать — «никогда серьезно курить не буду»? А несерьезно? Ну ничего, приедет, он ей покажет.
В это время произошло событие, окончательно проложившее границу для Петра между отрочеством и юностью? А может быть, между юностью и зрелостью?
И где вообще эта граница?
Ныне дети рассуждают, поют, рисуют, решают математические задачи, играют в шахматы, выделывают на гимнастических снарядах упражнения так, как это и не снилось взрослым. Эти дети носят ботинки сорок четвертого размера и лифчики пятый номер. Эти дети знают о международных делах, космических кораблях, Бермудском треугольнике и сражении на Курской дуге больше, чем многие взрослые. Они знают, что значит стенокардия, «престижная» профессия, коммуникабельность и СЕНТО. Они снисходительно судят о своих родителях и порой удостаивают их похвалой.
И все же они дети.
Но вот происходит в жизни такого дитяти какое-то событие, встреча, сталкивается он с чем-то поразительно прекрасным, возвышенным или, наоборот, отвратительно недетским, нечеловеческим…
Разве остаются дети там, где прошла война? Разве продолжают быть детьми те, кто видел, как погибают герои? Однако бывают события и куда мельче и незначительнее, а юный участник такого события после него по-иному начинает смотреть на жизнь, на свое место в жизни, на добро и зло — по-взрослому. Он может по-разному участвовать в этом событии: быть жертвой или виновником, трусом или героем. Не в том дело. А в психологическом шоке, в следах в сердце, которые это событие — хорошее или дурное — оставляет у него.
Конечно, для разных людей все проходит по-разному. Есть такие, кого ничто не затронет, они и в сорок лет останутся детьми, есть и ранние старички, есть легкоранимые, есть неуязвимые… Разные есть. Речь не о них, речь о большинстве.
И хотя парень или девушка по-прежнему ходят в школу, носят пионерские галстуки, занимаются в автомодельном или кружке кройки и шитья, по-прежнему смеются, шутят, и все детское свойственно им и близко, они все же многое мерят теперь иными мерками, они прошли — прошли, но не всегда выдержали — испытание на взрослость. Так случилось с Петром.
Однажды воскресным днем с двумя, как и он, оставшимися в городе одноклассниками они решили покататься на лодке. Отправиться с утра куда-нибудь вверх по реке, к сосновым лесам, к песчаным откосам, покупаться, пособирать ягоды, поваляться на траве.
День выдался чудесный. Солнце мягко светило с безоблачного голубого неба. Они еще не доплыли до цели, а уже уловили долетавший до них терпкий запах разогретой хвои. Иногда им встречались такие же любители лодочных прогулок, иногда их обгоняли моторки, парусные лодки, прогулочные теплоходы.
Город, хоть и большой, сумел сохранить в первозданном виде великолепные окрестности: вековые боры, сосновые леса, богатые луга, лесные озера. И горожане, особенно летом, любили уезжать, или уходить пешком, или плыть по реке в эти цветущие дали, ловить рыбу, собирать грибы, ягоды, купаться, гулять. Иные разбивали палатки и проводили за городом субботу и воскресенье. В сезон разрешалась даже охота. При этом горожане любили свои леса и поля, берегли их. Не мусорили, не вырубали, не жгли, да и лесная охрана была на высоте.
Петр и его товарищи Пеунов и Сусликов, по прозвищу Суслик, неторопливо, но энергично гребли против течения, которое здесь было довольно сильным. Они так и рассчитали, что обратно будет грести куда легче, течение само понесет их. Они любовались берегами; Суслик прихватил гитару и порой, бросив весла, пел тихим, ломающимся голосом, перебирая струны.
— Что ж ты, Композитор, играть-то не умеешь. Не поешь. А еще Чайковский! — упрекнул он Петра.
— Нельзя всем все уметь, — назидательно заметил Петр. — Ты вот поешь, а грести не умеешь. Или сачкуешь. Я смотрю, ты больше не на весла, а на гитару налегаешь.
— Да ладно… Вам же труд облегчаю.
— А поет у нас в семье отец, — продолжал Петр. — Ох, ребята, как поет! Заслушаешься. Честное слово, здорово поет. Бывало, с матерью дуэтом пели. Так весь дом к окнам подходил…
Он замолчал и погрустнел, как всегда, когда вспоминал мать. Ребята тоже молчали. Они понимали.
— Кончу десятый класс, пойду в музыкальное училище, — сказал Суслик.
— Да кто тебя возьмет? — фыркнул Пеунов. — Ты же музыкальной школы не кончал.
