Перед ними на истоптанной поляне валялись без сознания трое парней, четвертый, связанный, с ужасом смотрел на них, он уже понимал, что его ждет.
А в стороне рыдала девушка. Она, как могла, натянула на себя разорванную одежду. Лицо ее опухло от ударов, оно было залито кровью и слезами. Она рыдала надрывно, закрыв глаза, раскачиваясь из стороны в сторону, заламывая худые руки.
Паренек стоял рядом, он смотрел на нее потерянным взглядом, он не знал, что делать, чувствовал себя виноватым и понимал, что, вопреки всякой логике, вопреки рассудку, будет считать себя виноватым всю жизнь. И она тоже, наверное. Что не захочет его больше видеть, что он потерял ее навсегда…
Он всхлипывал, размазывал по лицу кровь, топтался, в отчаянии глядя на свою девушку.
Вдруг он огляделся, в глазах его загорелся безумный огонек, он бросился к связанному и, наклонившись, стал изо всей силы колотить его кулачком по голове.
Суслик и Пеунов еле оттащили его.
— Тише, друг, тише, — успокаивали они его. — Сейчас поедем домой, сейчас милицию вызовем. Все будет в порядке, тише. Хорошо мы вовремя подоспели. А этот свое получит. Не бойся.
«Да, этот свое получит, — думал Петр с горечью, — все эти бандиты свое получат. Ну а девушка? Ей что от этого, легче станет?» И вдруг на какое-то мгновение он представил на ее месте Нину! Все тело покрылось гусиной кожей. Он зажмурил глаза. Подошел к матерно ругавшемуся связанному парню и внимательно посмотрел на него. Видимо, тот прочел в его глазах такое, от чего сразу заорал во весь голос:
— Не тронь, слышь, не тронь, сволочь, не имеешь права! Пусть милиция разбирается. Не бей! Не бей! Я ничего не делал! Я девку не трогал. Это они. Они! Есть свидетели. Вы сами видели! Я что, ее трогал, скажи, трогал?
Он еще что-то кричал, захлебываясь словами, брызжа слюной, но Петр уже отошел.
— Слушай, Композитор, — зашептал ему Суслик тихо, — эта девчонка не того? Не покончит с собой? Ты посмотри.
Петр испугался. Теперь девушка не плакала. Она, как сомнамбула, с неподвижным, устремленным в пустоту взглядом, шла к тропинке. Метавшегося вокруг нее паренька она не замечала, не слышала, что он говорил. Она вообще ничего не видела и не слышала.
— Вот что, Суслик, иди за ней, — распорядился Петр, — и ни на шаг не отходи. Ты мне за нее головой отвечаешь. Посади в моторку и стереги. Понял? — И добавил бессознательно много раз слышанное в устах отца слово: — Выполняй!
Сам он вместе с Пеуновым без особой деликатности помог подняться очнувшимся и стонущим от боли парням и повел всех троих к пляжу.
Парни что-то бормотали, пытались объяснить, пока Петр не сказал им жестко:
— Не заткнетесь — вторую руку сломаю!
Те мгновенно замолчали.
— Скажите спасибо, что на спортсмена напали, — назидательно приговаривал Пеунов, подталкивая их, — на чемпиона. Гений дзюдо! У них, у спортсменов, благородство есть, спортивная этика. По мне, я б вам шеи свернул и сказал, что так и было. Слушай, Петр, — добавил он, глядя на парней, — а может, по второй сломаем? А? Кто там в милиции разбираться будет? Все равно расстреляют!
Парни бросали на Пеунова испуганные взгляды и умоляющие — на Петра. Они считали, что их жизнь теперь целиком зависит от него.
Спустились к воде. Сели в моторку, привязали обе лодки на буксир. Пеунов не зря изучал двигатели, во всяком случае, его знаний хватило, чтобы запустить мотор и довести катер до города.
Они не стали причаливать к лодочной станции: понимали, что переживает девушка. Остановились в километре от поста речной милиции. Суслик сбегал туда, и через полчаса милицейские машины доставили всех в городское управление.
Протоколы, допросы заняли все оставшееся время, и Петр добрался до дому лишь поздно вечером.
Следствие длилось недолго. Уж слишком очевидными были факты. Суд состоялся при закрытых дверях. Петр и его товарищи выступали свидетелями, как и тот паренек. А девушки не было — ее положили в больницу.
Пятерым преступникам (пятого его дружки назвали в первую же минуту) дали по пятнадцать лет колонии усиленного режима.
Начальник городского управления внутренних дел наградил Петра, Сусликова и Пеунова ценными подарками — часами с выгравированной надписью.
Когда после суда Петр шел домой, его догнал тот паренек, фамилию которого Петр даже не запомнил. Он неуверенно подошел.
— Извини. Я все хотел поблагодарить тебя, да не получалось. На суде как-то неудобно было, а где отыскать — не знал. Спасибо.
— Как же дальше-то? — неловко спросил Петр. — Как вы?..
— Да нет, — безнадежно махнул рукой паренек, — все кончено. Она меня видеть не хочет больше. Записку из больницы написала. Пишет, что все понимает, ни в чем, мол, я не виноват, но если люблю ее, то чтоб никогда ей на глаза не являлся. Она теперь не то что мне, вообще людям в глаза смотреть не сможет. Пишет, чтоб не боялся — травиться и под поезд кидаться не будет. Как из больницы выпишется, уедет из города. На Север, пишет, подальше куда-нибудь. И чтоб не искал. Так что все теперь… — Паренек некоторое время шел молча, потом добавил: — Пожениться хотели. Берег ее. Не хотел до свадьбы…
