Когда-то, занимаясь атлетизмом, он убеждал себя, что это делается ради здоровья. Потом, не умея притворяться, сам себе признался, что делает это, чтоб «выстроить фигуру». Он и так был отлично сложен, но поддался распространенному среди молодежи заблуждению: чем больше мышц, чем они бугристее, тем лучше фигура. Вот и качал. Порой его охватывала злость — до чего же занудна эта однообразная бесконечная серия движений. И как судить о результатах? Штангисты тоже накачивают мышцы, хоть и иначе, но у них легче оценить успех: растет поднимаемый вес. А у него, Петра, после всех этих атлетических упражнений что-то силы заметно не прибавлялось. Объем мышц — да, а вот силы…
Дзюдо же доставляло иную радость. Там был противник, которого надлежало победить, там надо было думать, мгновенно решать сложные тактические задачи, как на войне, вернее, как на учениях, потому что после схватки идешь с противником обнявшись прямо в душ.
Он тренировался увлеченно, упрямо разучивал приемы, повторяя их без конца, пока они не становились автоматическими. Он надеялся стать мастером.
Его огорчало только, что отец не уважал дзюдо. Они часто азартно спорили о сравнительных преимуществах этих схожих видов борьбы — дзюдо и самбо…
Так было.
А сейчас, в лагерях, все вдруг стало наоборот.
Он предпочитал атлетизм. Без конца поднимая тяжелые «блины», гантели, гири, он уносился мыслями в неопределенность, словно задавливал свою тоску этими огромными весами, этим однообразным занятием, не требовавшим мыслей и в то же время не дававшим думать о том, о чем он думать так не хотел. Дзюдо же требовало сосредоточенности, постоянного внимания, остроты реакции, которые давались ему сейчас с трудом. Он часто погружался в какой-то, как сам выражался, «интеллектуальный полусон», тоскливую апатию. Это проходило, да и длилось недолго. Но полноценным занятиям мешало.
Он боролся яростно, зло, стараясь отогнать все лишнее, сосредоточиться. И все же дзюдо занимался с неохотой, а к атлетизму тянулся.
В лагерях собрались молодые, здоровые ребята, спортсмены. Они тоже немало времени отдавали спорту, играм, в свободное время танцевали, пели. Словом, вели то, что принято называть «активным образом жизни». Так что Петр не привлекал к себе особого внимания.
Лишь двое заметили его состояние — Лена Соловьева и Рута.
Лена, обычно шумная и не привыкшая к особой деликатности, на этот раз вела себя сдержанно. Сначала неловко попыталась втянуть его в веселые компании. Потом насторожилась, притихла. Лишь изредка подходила, заговаривала, внимательно присматривалась к нему, словно врач, устанавливающий диагноз. Не замечая перемен к лучшему, отходила.
Она не понимала.
Все понимала Рута. Вначале обеспокоившись по чисто педагогическим соображениям, она вскоре убедилась, что прыжки Петр совершает нормально, даже лучше многих других. Успокоилась. Потом тоже стала присматриваться. И быстро разгадала, в чем дело.
Однажды, когда они сидели с Петром на траве, отдыхая после прыжков, она сказала ему:
— Знаешь, Петр, один французский писатель, не помню кто, сказал: «Если не находишь покоя в себе самом, бесполезно искать его в другом месте…»
— Это сказал Ларошфуко, — заметил Петр, — мне мама не раз повторяла этот афоризм.
— Да, и я узнала его от Зои, — задумчиво проговорила Рута.
— А почему вы его вспомнили? — Он подозрительно поглядел на нее.
И встретил в ответ ее, как всегда, спокойный, внимательный взгляд.
— «В другом месте» — это ведь относится ко всему — бесполезно искать в воздухе, на спортплощадке, на татами, всюду.
— Я ничего не ищу, — отвернувшись, пожал плечами Петр.
— Ищешь, — с несвойственной ей сухостью сказала Рута, — а надо по-другому.
— Как? — простодушно спросил Петр.
— Разные, наверное, есть способы, — неторопливо рассуждала Рута, — для каждого свой, подходящий. Могу поделиться личным опытом.
Петр вопросительно посмотрел на нее.
— Надо честно и трезво, обязательно честно и трезво все обдумать, принять решение. Это главное — принять решение. А уж приняв, проводить его в жизнь. Твердо.
— Легко сказать, — усмехнулся Петр.
Он разговаривал с ней сейчас как с самым близким другом и даже не задумывался, говорят ли они об одном и том же. И о чем вообще говорят.
— Знаешь, Петр, если я, девчонка, могла так поступить, то уж ты-то — парень, с твоим характером…
— Вы? А когда…
— Давно, давно, — перебила она. — Это было давно, но было. Вот делюсь опытом. Сначала трудно, потом проходит.
— Может быть, когда все ясно, — слабо возразил он, — а когда ничего не ясно?
— А тебе еще ничего не ясно? — задала Рута неожиданный вопрос. Это был жестокий вопрос. Петр даже не понял сначала. Но потом как-то сразу прокрутил перед мысленным взором этот короткий разговор и ужаснулся. Нет, не тому, что Рута все знала или угадала, говорила с ним о сокровенном, а он дал втянуть себя в этот разговор, но самому ее вопросу. Действительно, неужели не ясно, что между Ниной и им все кончено? Что у них теперь разные пути? И не важно, в конце концов, кто виноват.
