Вряд ли у кого-либо из выпускников, даже тех, в аттестате которых не стояло ничего, кроме троек, было в тот день на душе тяжелее, чем у Нины и Петра.
Но молодость эгоистична. Ребята пели, танцевали, веселились до упаду, взявшись под руки, шеренгами шли по рассветным улицам города. И никто не замечал, что двое среди них ни разу не улыбнулись.
В конце концов они незаметно отстали и молча свернули в городской парк — прибежище стольких их счастливых уединений.
Они шли по пустынным аллеям. Солнце еще не вставало, и только бледная зелень на небе, начинавшая розоветь, предвещала скорую зорю. Свежий ветерок холодил лица. Но уже на все лады перекликались ранние птицы, и, когда они на минуту замолкали, над парком нависала хрупкая тишина. В этот момент Петр решился: он не поедет на сборы. Он не может оставить ее. Сейчас это было бы просто предательством. Вот она идет рядом, его Нинка, его любимая. Ей тоже нелегко. Он понимал ее печаль, ее переживания, ее невеселые мысли. Он все сейчас понимал. И он не мог украсть у нее, у них эти две последние недели, которые им оставалось провести вместе.
— Петр, я должна тебе что-то сказать, — прошептала она.
У него холодок коснулся груди, он вдруг почувствовал, что вот сейчас произойдет несчастье. Нина повернулась к нему, уткнулась носом в плечо, заплакала. Она плакала очень тихо, почти неслышно, просто плечи ее вздрагивали, просто пальцы судорожно вцепились в рукава его пиджака.
— Что случилось, Нинка, ну, что случилось? — повторял он растерянно, боясь услышать что-то очень страшное, неведомо что.
— Я уезжаю, Петр… Я уезжаю… — бормотала она.
Ему казалось, что все это уже было, совсем недавно — ее слезы, ее слова, его страх.
— Я знаю, Нинка, — заговорил он тоже шепотом, — знаю. Я не поеду на сборы. Эти дни мы будем вместе. С утра до вечера. Мы что-нибудь решим, придумаем. Ну не можем же мы ничего не придумать! Мы…
— Я уезжаю завтра…
Он остановился. Завтра! Как завтра? Почему?
— Почему? — спросил он.
— Они позвонили… Надо утром вылетать… Папа сказал, что с этим филфаком все в порядке, но надо быть на каком-то собеседовании… В общем, не знаю… Надо лететь.
— Ты ничего не сказала!
— Они позвонили перед самым вечером. Я не хотела… не могла тебе сказать там… Ждала… пока вдвоем…
Она перестала плакать, вытирала глаза платком. Они долго шли молча. О чем было говорить? Наконец Нина повернулась к нему и, глядя в глаза, сказала громко:
— Дай мне слово, что сделаешь то, о чем я тебя сейчас попрошу!
— Нина…
— Дай слово! Ведь это, может быть, последняя моя просьба к тебе. Дай!
— Даю, — сказал Петр.
— Я хочу, чтобы ты приехал ко мне в Москву!
— Но, Нинка…
— Погоди не перебивай! Я все обдумала. Ты ведь должен ехать в училище сдавать экзамены, правильно? В конце июля, да? А сейчас двадцать восьмое июня. Целый месяц у тебя. Вот по дороге ты и приедешь в Москву, просто выедешь раньше. Скажи Илье Сергеевичу правду, что едешь ко мне.
— Но…
— Не беспокойся, я устрою тебя в Москве, — теперь она говорила решительно. Это была взрослая женщина, принявшая решение и твердо проводившая его в жизнь.
— Но твои родители… — опять попытался возразить Петр.
— Да при чем здесь они?! — зло отмахнулась Нина. — У меня найдутся друзья, которые тебя приютят. Не беспокойся. Не забудь, ты дал слово!
И хотя никакого энтузиазма упоминание о Нининых московских друзьях у него не вызвало, он кивнул. Они долго еще гуляли в то утро по парку. Пока на улицах не зазвонили трамваи, пока не стало припекать вовсю расправившее свои золотые плечи июньское солнце.
Они так и не ложились.
Зашли к Нине. Она набросала в чемодан какие-то вещи. Наскоро поцеловалась с заливавшейся слезами бабушкой и сбежала по лестнице.
Петр проводил ее на аэродром. Они были настолько измучены, что не хватало сил ни на слова, ни на слезы.
— Так помни, Петр, ты дал слово. Я жду, — сказала Нина, с тревогой заглядывая ему в глаза.
— Я приеду.
Они еще раз обнялись. И Нина, то и дело оборачиваясь, побежала к самолету. Пассажиров уже торопили. Он махал ей, пока она не скрылась в дверях. И долго потом еще, пока самолет запускал двигатели, пока трогался с места, пока не исчез в дальнем конце аэродрома.
Так они простились. Не по-детски, по-взрослому.
Через два дня Петр уехал на сборы. Он думал, что там, в лагерях, занятый только прыжками, придет в себя, очухается. Но ошибся.
Он действительно совершил много прыжков — и с ручным раскрытием парашюта, и с задержкой, и на точность приземления, и комбинированные. Участвовал в местных соревнованиях. Но уйти от себя не мог. Снова занялся атлетизмом. Исступленно накачивал мышцы, тренировался в дзюдо. Старался изнурять тело, чтобы не было сил и времени думать.
