– Давай все расскажем, как если бы он был благодарным слушателем, а ты бардом, ты так похож на барда, – все тот же звонкий, наивный голос Клаудии.
Из глубины зала, из полумрака, вышли двое: Клаудия и ее спутник, некто, в ком я сразу признал, по крохам собрав женскую интуицию, Эдвана Дедье – Ошпаренного. За ними неспешно тянулась толпа тех бешеных, что втянули меня внутрь.
Я сорвался с места и на ходу, брюзжа слюной, закричал: «Где Клем? Девушка с куклой с вишневыми глазами! Кукла с глазами… Где Клем?»
Эдван окинул гостя взглядом с головы до пят, и я, в ответ, нахально уставился в его ключицу: всю шею уродливым узором покрывали шрамы от многочисленных ожогов. Он будто кичился этим, горделиво вздернув нос к верху. И нос, откровенно говоря, из-за своих нескромных размеров, привлекал больше всего внимания.
– Я здесь занимаюсь делами, между прочим, мой милый друг, – монотонно произнес Эдван.
– Вы кто такие? Что вам…
– Я? – удивляется. – Я – Эдван Дедье.
– Мне нужно поговорить с Клем. Девушка… она швырнула куклу…
– А ты запущен, мой милый друг, – Клаудия хихикает, зомби глазеют. – В плохом состоянии, совсем плох… – делает чрезмерно долгую, театральную, паузу… – Клем здесь нет. Ушла неделю тому назад. Как тебя зовут, мой милый друг?
– Рока. Рока от Рокамадур, – отвечаю скороговоркой, – Но, думаю, ты знаешь это…
– Рока! – хлопает в ладоши. – Рока, добро пожаловать домой!
С этими словами мне зарядили пощечину, от которой остался глубокий красный след. Я был, мягко говоря, в недоумении, твердо говоря – освирепел, жидко говоря – меня так не унижал никто и никогда. Отступив ближе к кукле: казалось очень важным не забыть ее, – я обернулся к двери – та уже была заперта, а вот зеленоглазую, сволочи, не тронули. И хорошо, что не тронули, значит еще есть шанс отыскать Клем и подарить ей… Я машинально поднял куклу с земли и прижал к груди, как-то неестественно изогнув свое тело.
Помню, Эдван пошел на меня, в своей плавной манере и, с таким же беспристрастным видом, осыпал жесточайшими ударами. Не желая обороняться, я держал куклу у груди: это действие имело прямо таки сакральное значение. Удар – белая комната; удар – армия кукол несет меня, как Гулливера, к дымящему вулкану; удар – казино и умалишенные; удар – Клем целует… это не память – это данности. Я выстоял все удары и только когда они прекратились, выждав еще и еще секунду, рухнул наземь без сознания. Думаю, что такого рапида16 кинематограф еще не видел никогда: ох, как же медленно я падал! И все-же это падение, с чувством полнейшего забвения (Клем? Кто такая Клем?), во сто крат переплюнуло падение от ударов старухи. «Наш Иисус „иисусистее“ вашего – он страдал больше!» – как говорится в шутке.
