Я бреду прочь от казино, в котором играют на шляпки. Сквозь густую завесу индустриальной пыли доносятся редкие голоса прохожих. Где-то далеко, будто в параллельной вселенной, исполняют U2– Hold me, Thrill me, Kiss me, Kill me. Босоногие бродяги выходят на проезжую часть, подальше от битого стекла, под кирпичными зданиями. Я наступаю на шов и полностью игнорирую плиточки, через шаг наталкиваюсь на прохожего. Один из них кричит, своим беззубым ртом, мне вдогонку: «Слепой! Ты слепой!» «Рока и Клем, Рока и Клем» – бубню под нос своим беззубым ртом и врезаюсь в лысого гиганта, при столкновении с которым, я чуть не потерял рассудок.
– Вы? – пялюсь ему в лоб, он высокий такой, что мужик, что лоб.
Из-за его спины выскакивают двое пониже, в шутовской манере, у одного из них нож, у другого палка. Теперь я пялюсь на их лбы.
– Что тебя тревожит? – спрашивает высокий.
– Устал, очевидно, – говорит тот, что с ножом.
– Немного, – отвечаю.
– Содержательный рассказ, – замечает тот, что с палкой. – Кормить нас будем или как?
– Я уже кормил сегодня… тут недалеко… целую банду хиппи… в казино…
– Что он бубнит? – возмущается тот, что с палкой.
– Казино? Какое казино? Может, это Крит? – добавляет высокий.
– Крит? – спрашиваю.
– Крит…
Руки с ножом и палкой опустились, высокий обмяк.
– Пожалуй, это нам следует тебя накормить, – фраза прозвучала заботливо и мило, из уст человека с ножом.
– Пожалуй, мне нужно попасть домой, – я говорю.
– Может, не стоило выходить? Что ты делал в «казино»? – он уставился в свой нож, который, к слову, был кухонный и блестящий.
– Там на шляпки играют… сам не знаю, зачем туда пошел… у меня были другие планы на сегодня. Девушка проводила до самого здания и уже там этот тип обокрал меня. Не знаю, что происходит… – бубню.
– Может, дело не в деньгах?! – предполагает высокий. – Не стоит с Эдваном связываться?!
– Знаете Эдвана? Ошпаренный?
– Мы? – все трое закивали головой. – Конечно, знаем! Не стоит с ним связываться! – повторяют в унисон.
– Я его не видел даже, видел Клаудию.
– И с ней тоже не стоит! – хором.
– Хоть у нее и чарующая задница… ох, попка Клаудии, – мечтательно протянул тот, что с палкой.
Воцарилось молчание. Гаснет свет, запускают проектор, брюхо наполняет попкорн, мочевой пузырь – кока-кола, глаза – уникальные кадры самой «чарующей» попки глупейшей из пони, Клаудии. Ждите этой Осенью: «Трое у бака, не считая Рокамадура, и разнузданные фантазии, со сказочным задом». В эту секунду я не думал о Клем, нисколько… и продолжал бы еще долгое время, но штаны начали расходиться по швам… отключаю киноаппарат:
– Откуда вы их знаете?
– Из приюта «Hopeless», – хором.
В «Мире прозы», конечно же, не существует иных приютов, все связано с одним и тем же. В этом приюте жил мой Друг, уже после Фиры и Белой комнаты. Я помню потому, что сам его туда отправил. В Фире – в доме родном, дольше всех пребывали люди, с которыми мы говорили на разных языках и жили в полярных мирах, но близкие, задерживались на небольшой срок. Те, что не приживались в особняке Фира, цеплялись за время в «Hopeless».
Друг рассказывал мне историю создания приюта еще до того, как попал туда. К этому приложилось шесть рук. Говорят, что это внуки тех самоубийц, что прыгали из окон на Уолл-стрит в период Великой депрессии12, но стоит отметить, что официально было зафиксировано всего два подобных случая. Откуда взялся третий внук?! Бегство привело их в Старый свет13 и, мне не ясно почему, но именно здесь, их душевный приют принял физическую форму. Его строили бездомные. Обживали брошенные. Разрисовывали дети. Надежду в сердца вселяют дети – эти неунывающие смотрители молочников, художники и мечтатели.
Долгое время никто не задумывался над тем, кто же финансирует троих добродетелей, их руки всегда были чисты. И, в действительности, это так! Никто не знает, и по сей день, откуда «раввин», «имам» и «священник», брали деньги на содержание приюта. Но я лукавлю… кажется, один человек может знать – Эдван. Во всяком случае, не смотря на сытость, он принялся задавать вопросы и перестал рисовать. Друг не называл его имени, спустя годы, я сопоставляю сам. Он рассказывал о человеке, выросшем в приюте, игравшем в «вопрос-ответ», при котором на стенах прекратили рисовать дети, но принялись писать взрослые. Его цели были совсем другими. Каждый платил за койку и следовал уставу. Многие жильцы рассчитывали на работу и получали ее, но после, так и не могли ответить на вопрос, что же наниматель, Эдван, от них требует.
Их зовут раввин, имам и священник. Так их Эдван назвал перед тем, как выставить за дверь. Теперь у входа в приют висит табличка: «Ошибки» – их три. 1) Своенравные, 2) Хреновы идеалисты, 3) Думают о будущем.
– Это вы построили приют? – спрашиваю.
Боязливо, едва заметно, кивают.
– Нравится жить на улице?
Отрицательно кивают. Шеи хрустят.
– Что произошло?
– Смена власти, – высокий, раввин, морщит лоб. – Мы больше не можем там появляться, и нам не следует говорить об этом. Это часть соглашения.
– А иначе? – спрашиваю.
– А ты как думаешь? – тот, что с ножом, имам, ухмыляется.
