Потом смешала еще коктейли. Бинки вдруг помрачнела и, понурившись, гоняла в стакане джин. Помолчав, она сказала:
– Чего-то, девочки, расстроил меня весь этот треп о благородстве.
– Ой, не бери в голову! – отмахнулась Микки.
– И все ж таки. Хорошо тебе, Кей, с крошкой Хелен, шелковыми пижамами и прочим строить из себя поборницу благородства, этакого Лучшего Друга Розовых. Но твой случай – невероятная редкость. Большинство же... Взять хоть Микки и меня. Что у нас есть?
– Говори за себя! – Микки закашлялась.
– Джин тебя рассиропил, – сказала Кей. – Так и знала, что ранняя пьянка к добру не приведет.
– Дело не в джине. Я серьезно. Вот скажи честно: неужели такая жизнь никогда тебя не тяготила? Все это хорошо по молодости. Когда тебе двадцать, это и вправду заводит. Скрытность, напряг... настраивают тебя, словно арфу. Когда-то девушки казались сказочными существами... все эти бешеные вспышки из-за чепухи, вечеринки, угрозы вскрыть себе вены в туалете и всякое такое. Мужики – тень, бумажные куколки, пацанята! Чего там сравнивать! Но потом наступает возраст, когда видишь всю правду. Приходит время, когда ты уже просто выхолощена. И понимаешь, что с этой чертовой игрой покончено... Теперь мужики кажутся чуть ли не привлекательными. Иногда я всерьез подумываю найти себе какого-нибудь славного парнишку, чтобы угомониться с ним, этакого тихоню-парламентария от либералов или что-нибудь в этом духе. Так было бы спокойно.
Вообще-то, Кей переживала нечто подобное. Но это было еще до войны, до того как она встретила Хелен. Сейчас она хмуро сказала:
– Глубокий безмятежный покой супружеского ложа после шурум-бурума сапфического36 шезлонга.
– Именно.
– Какая чушь!
– Я серьезно. Погоди, вот доживешь до моих лет... – (Бинки было сорок шесть), – когда по утрам просыпаешься и видишь рядом с собой огромные равнины несмятых простыней. Тогда поглядим на твое благородство... Ведь даже детей нет, чтоб было кому позаботиться в старости.
– Господи! – воскликнула Микки. – Ну давайте прямо сейчас перережем себе глотки и разом с этим покончим!
– Хватило б духу, я бы именно так и сделала, – сказала Бинки. – Только служба и держит. Хвала Господу за войну, вот оно как! Если хотите знать, меня приводит в ужас мысль, что вновь наступит мир.
– Ты уж помаленьку привыкай, ведь это лишь вопрос времени, – посоветовала Кей. – Наши уже в семнадцати милях от Рима, или где они там...
Следующие десять минут обсуждалось положение дел в Италии, затем перешли к теме секретного оружия Гитлера, самой популярной в те дни.
– Вы знаете, что во Франции немцы разместили гигантские пушки? – спросила Бинки. – Правительство пытается это дело замолчать, но у Коллинс с Баркли-Сквер в одном министерстве есть приятель. Он говорит, снаряды тех пушек достанут аж до северных окраин Лондона. Будут сметать прям целые улицы.
– А я слыхала, – начала Микки, – немцы собирают в пучок какой-то луч...
Катер накренился – кто-то взошел по сходням. Все это время Кей прислушивалась к шагам.
– Это Хелен, – прошептала она, ставя на ящик стакан. – Помните: ни слова о пижамах, днях рождения и всяком таком.
Раздался стук, дверь открылась, и появилась Хелен. Кей встала, чтобы помочь ей спуститься по ступенькам, и чмокнула в щеку.
– Привет, милая.
– Привет, Кей, – улыбнулась Хелен.
Ее холодная тугая щека была гладкой и нежной, как у ребенка. Под помадой чуть шелушились обветренные губы. Хелен огляделась, разгоняя клубы дыма.
– Боже, у вас тут как в турецком гареме. Хотя я там не была.
– Я бывала, дорогуша, – сказала Бинки. – И могу сказать: гаремы шибко переоценивают.
Хелен рассмеялась.
– Привет, Бинки. Здравствуй, Микки. Как вы?
– Нормально.
– Припадок боевитости, дорогуша. Как ты?
Хелен кивнула на стаканы:
– Станет хорошо, когда нечто подобное окажется внутри меня.
– Мы пьем «буравчик» – не возражаешь?
– Сейчас я заглотну и толченое стекло, если в нем будет капля спиртного.
Хелен сняла пальто и шляпку, взглядом поискала зеркало, но не нашла.
– Наверное, ужасно выгляжу? – Она пыталась поправить волосы.
– Выглядишь прекрасно. – Кей обняла ее за талию. – Давай садись.
Они сели. Бинки с Микки занялись новой порцией коктейля, все еще обсуждая секретное оружие.
– Невидимые лучи... В жизни не поверю, – говорила Бинки.
– Все хорошо, милая? – шепнула Кей, губами вновь касаясь щеки Хелен. – Паршивый выдался день?
– Нет, не особенно, – ответила Хелен. – Как у тебя? Что делала?
– Совсем ничего. Думала о тебе.
Хелен улыбнулась:
– Ты всегда так говоришь.
– Потому что всегда думаю. Сейчас тоже.
– Да? И что ты думаешь?
– О-о! – сказала Кей.
Она думала об атласной пижаме. Представляла, как застегивает блузу на обнаженной груди Хелен. Как рука скользит по ее бедрам и ягодицам, обтянутым перламутровым шелком. Кей стала поглаживать бедро Хелен, вдруг зачарованная его восхитительной выпуклостью и упругостью; она вспомнила слова Бинки и подумала, как сильно повезло ей самой, изумляясь тому, что Хелен, теплая и красивая, гладкая и живая, вот здесь, совсем рядом, на этом смешном, похожем на сабо кораблике, и можно ее коснуться.
