–Обидно, Сергеич. А что делать? Работать много пришлось, время тяжелое у меня было. Всю семью за копейки с колен поднимать. Батя по уши влез в долги. Проклятое казино. Моя воля – и я бы все эти игровые автоматы поломал так, как отец поломал нашу жизнь. Когда мне было учиться? Не мог я, понимаешь, не мог корпеть над учебниками, в то время как мать одна пытается прокормить троих детей, муженька непутевого да меня, здоровенного лба. Я ведь в то время не только в больнице работал. То там, то сям крутился. Даже в прачечной белье стирал. Хочешь жить – умей вертеться. Как белье в машинке. Счастье, что все позади.
– Кстати, пока ты тут в воспоминания ударялся, я тоже кое-что припомнил. Знаю я этого старика. Одно время он сюда приходил каждый день. Я тогда один работал сутками напролет. Редко случалось, что Анатоль Борисыч сам сторожил. Надо же было дать и мне выходной…Так вот. Приходил, значит, каждый день, и сидел на скамейке. Иногда даже работал. Бывает, пройду мимо – он оградку красит. Или траву вырывает. Или памятник протирает от пыли. А иногда сидит и не двигается. Я как-то спросил у него, не нужно ли помочь с чем, и вообще, может, мучится от одиночества человек, не с кем поговорить, раз каждый божий день тащится сюда. Говорю, заходите, если что. Посидим, поговорим. А он ничего не ответил, кроме «спасибо вам». Ну, я и не стал приставать.
– Странно. Я ни разу его не видел – удивился я.
–Так я ж еще не закончил. Ты и не мог его видеть. Ходил, значит, он сюда ходил, а потом раз – и исчез. Я уж подумал, помер наш самый частый посетитель. Но на нашем кладбище я его не нашел, и записей не было о нем никаких. Думал, может, в городе умер. Поехал на обследование, например, ну мало ли, что в жизни бывает. Рад я, что он вернулся. Мы никогда не разговаривали, кроме того случая, но мне всегда казалось, что мы знакомы сто лет, что было у нас что-то общее и понятное только нам двоим. Ведь не обязательно все время говорить, чтобы тебя поняли, так ведь?
– Безусловно, Сергеич. Тебе тоже нужно выписать премию. За мудрые мысли и хорошую память. Антохе за художества, тебе за философию – улыбнулся Пилюля.
–Какой ты сегодня щедрый на похвалу. Может, и тебе нужна премия? И Семен Семенычу?
–Конечно. Семен Семенычу за достижения в области медицины, а мне за красивые глаза и невероятное обаяние.
–Вот это ты даешь. Крепко, крепко…
Мы смеялись. Как же я любил подобные вечера и своих товарищей! Разве не удивительно то, что совершенно разные на первый взгляд люди каждый вечер собираются под крышей маленькой сторожки и, отбросив все свои печали и невзгоды, так замечательно проводят время? Наша разница в возрасте с Сергеичем была такой же огромной, как пропасть между санитаром Пилюлей и общепризнанным гением местной хирургии Лозицким. Многие люди недоумевали, как мы можем комфортно себя чувствовать в такой компании. Мы же недоумевали, чему тут можно вообще недоумевать. Мы чувствовали себя братьями, готовыми в любой момент прийти друг другу на помощь. Чего стоил шок работников больницы, когда у проходящего мимо Пилюли отвинтилось колесико на каталке, и важная шишка Семен Семенович, направляющийся в столовую с коллегами, тут же бросился ему помогать. Или, например, наше «панибратство» с Сергеичем, потому что я, двадцатилетний молокосос, видите ли, не проявляю должного уважения к старшему коллеге. Мы считали подобные сплетни неимоверной ерундой и не обращали на них никакого внимания. Мы продолжали играть в карты, веселиться и разговаривать о жизни так, будто бы в ней нет ни проблем, ни однообразия, ни желания бежать от этого всего без оглядки.
Кажется, мы уже играли десятый кон, когда в дверь вежливо постучали. Я совершенно забыл про старика и о нашем с ним уговоре. Удивленно посмотрев на товарищей, я, как самый близко сидящий к двери, пошел открывать.
–Извините, что так задержался. Можете меня выпускать – улыбнулся мне старик. Затем, осмотрев наше помещение, он добавил: «Доброго вечера всем»
Все дружно ответили на приветствие. Старик снова улыбнулся. Я заметил его особенность: он часто и подолгу мог улыбаться. Он снова обвел взглядом всех присутствующих, но уже более внимательно, будто бы старался запомнить нас детально. Сначала он остановил взгляд на Пилюле, чья фигура значительно возвышалась над остальными. Широкие плечи, огромный рост, руки, которые скорее назовешь ручищами, светло-голубые глаза и вдобавок ко всему рыжие волосы. В сказках такими изображают добрых молодцев, которые и Змею Горынычу все головы поотрывают, и бабу Ягу в ее ступе на северный полюс закинут, и Кощея Бессмертного вмиг сделают самым что ни на есть смертным. Ради благого дела, конечно же.
– У вас очень добрые глаза – сказал старик. – Как вас зовут?
– Иван Дмитриевич Пилюлькин. Для друзей просто Пилюля. Мое почтение. А вас, Кирилл Игнатьевич, я знаю. Вы меня еще пирожками угощали. Вернее, всех нас. Вкусные такие, помню, были с грибами да картошкой…Вы сами грибы эти насобирали, да?
