Сдавленным голосом попыталась она позвать на помощь, но тут же пошла ко дну. Вода шумела у нее в ушах, она задыхалась, ей казалось — вот-вот она умрет.
Раймонда закрыла глаза, не в силах бороться. Еще несколько мгновений в мозгу ее что-то отчаянно звенело, потом судорога железным узлом стиснула ей горло, потом она погрузилась в беспамятство, в небытие… Она больше не билась, она уже исчезла в глубине реки, потонула!
Эта драма разыгралась в течение нескольких секунд, и как раз в тот миг, когда Раймонда окончательно погрузилась в пучину вод, Жером Фандор и папаша Дени, стоя на палубе «Жанны-Мари», невольно указали пальцем туда, где прямо у них на глазах, к их изумлению и ужасу, снова появились те самые, непостижимые, загадочные, таинственные световые пятна!
Сперва это было нечто смутное и неопределенное, словно непрестанное и в то же время неслышное жужжание, как тепло, не имеющее никакого источника, как темный луч, затерявшийся во мраке, не будучи в силах этот мрак преодолеть!
Но вскоре из хаоса смутных ощущений возникли новые, более четкие! Было холодно, страшно холодно и при всем том в этом леденящем холоде что-то жгло огнем, что-то как щипцами рвало тело, что-то будто иглами кололо нервы, вызывая неистовый крик боли.
Неистовый крик? Да нет же. Все было тихо, но это была тяжкая, глубокая, безмерная тишина, которую ничем не нарушить, тишина, как бы царящая внутри сплошной, непробиваемой мраморной глыбы. Тишина небытия…
Но чьи же это были ощущения? Чьи?
Вот вопрос, которым задавался тот или та, кто их испытывал…
— Кто я? Где я? Мертва или жива?
Шли минуты, или секунды, или века. Оставалось одно — все то же пугающее чувство полного непонимания. И все то же странное ощущение — все более и более нестерпимое — обжигающего жара и леденящего холода.
Внезапно жертва этого мучительного бреда проговорила слабым голосом:
— Вспоминаю! Я — умерла! Я — Раймонда! Умерла?..
Но мертвые не вспоминают. Нет, это медленно ползла мысль несчастной девушки, мало-помалу возвращающейся к жизни.
Она просыпалась.
Раймонда, утонувшая в Сене, постепенно оживала. Понемногу она приходила в сознание, наблюдая за собой с любопытством и в то же время со страхом. Действительно ли она жива или это какая-то иная жизнь? Она так отчетливо чувствовала прежде, что умирает, и сейчас понимала, что уже разучилась жить.
Но вот внезапно кровообращение, ослабевшее, почти что остановившееся во время ее обморока, начало с трудом восстанавливаться и набирать прежнюю силу.
На этот раз Раймонда полностью очнулась и уже была способна соображать и действовать. И тут ее охватило жгучее любопытство.
— Где я? Что со мной случилось?
Раймонда все еще чувствовала себя разбитой, все кости ее ныли, болели все мышцы. Она прекрасно помнила то мгновение, когда, плывя по Сене, она вдруг почувствовала, что ей становится непосильно тяжело, трудно, утомительно двигаться, что плыть дальше она не может и тонет, идет ко дну… Но относительно того, что было дальше, память не сохранила ничего, она больше ничего не помнила, не знала…
Жизнь постепенно возвращалась к ней, кровь с удвоенной силой билась в жилах, бодрила ее, возвращая ей прежнюю энергию.
«Черт возьми, надо наконец посмотреть, где я», — подумала она.
Но она была еще такой усталой, смерть была еще так недалеко от нее, что, размышляя обо всем, она еще не открыла глаза. Веки ее слиплись, ей казалось, будто кто-то закрыл ей глаза, склеив ресницы, но все же нечеловеческим усилием она поборола эту болезненную вялость, заставила себя открыть глаза и посмотрела вокруг.
Ничего определенного она не увидела.
Что это за тусклый, едва различимый свет? Что же это — еле видное, но светлое, вплотную прижатое к ее глазам?
Сперва Раймонда решительно ничего не понимала, потом она стала догадываться, и с ее губ, молчавших до сих пор, издававших только жалобные, бессмысленные стоны, сорвались первые слова:
— Простыня… Это простыня…
С этих слов, услышанных ею самою, началось ее подлинное пробуждение. Как-то вдруг притупился ужас, только недавно терзавший ее, не давая ощутить, угадать, что же происходит в действительности.
Она резко выпрямилась и села на своем твердом, холодном ложе. Она была запеленута в простыню… она встряхнулась, подняла руки, сбросила эту ткань, непонятно зачем облепившую ее, осмотрелась вокруг и вдруг, ахнув от ужаса, почувствовала, что снова находится во власти кошмара, бредовых видений, галлюцинаций…
Где же она все-таки?
Кинув взгляд кругом, Раймонда прежде всего увидела, что она наполовину раздета и что те, кто обернул ее сброшенной сейчас простыней, уложили ее на длинный, слегка наклонный мраморный стол. Пол был вымощен красноватыми плитами.
И в неясном полумраке, какой обычно царит в подвалах, куда свет еле проникает через небольшую отдушину, ей смутно виделись другие, так же наклонные столы и на них очертания белых фигур, укутанных в белые простыни, точно так, как была только что укутана она.
— Но… но… — пробормотала девушка, — где же это я? Где я? Морг, это морг! Меня нашли в реке… решили, что я утонула… Ах!
